Отвечай нам, Кирилл Сенафонтыч. Мы тебя в люди произвели, а ты на Бруски убег. Отвечай нам! А-а-а! Путь Ленина хорош, только дорожку к нему засорили. Митька вон Спирин засорил, коммунисты. Коммунист должен быть чист, как слеза младенца. А они? Я вот... вот руки. Кажи подметки своих сапог и мои ладони.— Он вывертывал ладони цвета перегорелой кожи, впитавшие в себя вечную черноту, и не мог растопырить очерствелые пальцы.— Вот они, мои мученики.
— А ты не работай,— щурясь, говорил Захар Катаев.--Не работай. Нонче, знаешь, есть такие хахали: ключи под советскую власть подберут и живут припеваючи. Вот и ты — подбери-ка.
— А у нас раздор кругом: жить вместе не хотят. Вот отчего и дух у меня упал. Подохну скоро.— Никита закачался и, жалуясь, зашептал: — Режим у меня, говорят, крутой. А я всем говорю — советская власть не дозволит мое хозяйство нарушать: она укрупненным двором велит жить. Рядом же плясали, выли, топали ногами, лезли в окна, двери, набив до отказа заднюю избу: требовали водки, а у двора плакали бабы: там кто-то кого-то бил.
— Делитесь?— спросил Кирилл.
— Да.— Елька опустила глаза и снова подняла их на Никиту, злые, сверлящие.— Я вон пойду на дорогу и три года своими ногтями землянку рыть буду, чем с ним, рыжим чертом, век свой доканчивать.
— Землянку? Все-таки свою! — И Кирилл погладил ее руку — шершавую, жесткую, и рука нырнула с коленки, повисла.
— Почему меня активистом считают? — гремел Никита.— Почему? Я поседел... И власть не даст мое хозяйство нарушать. Я — культурник. Овес у меня — неган. Придут, спрашивают, как, что, а я что — профессор? И картошку я достал Всегда хо-хо-хо...— Никита закашлялся, кадык у него выпятился, жилы на лбу вздулись, посинели. Хватаясь за грудь, не в силах откашляться, бледнея, он, как-то толчками оседая, опустился на лавку, и казалось: дунь на него — и он рассыплется, как одуванчик.
— Всегда хороший сорт картошку ты достал,— подсказал Захар и добавил, не то издеваясь, не то советуя: — А ты отдай им все... Пра. Молодым отдай.
— Глупый твой разговор, Хахар Вавилыч,— передохнув, заговорил Никита, легонько пряча водку за спину от жадных глаз гостей.— Тут еще больше изжоги будет: у меня совести не хватит обидеть кого. Вот ее спроси, сноху,— он показал на Ельку,— сроду пальцем не тронул, ни матерщинным словом.
— Не Хахар я, Никита Семеныч, а Захар,— перебил его Захар.— Звать-то ты меня забыл как? И совет мой прими: отдай им все, а с них по червонцу в месяц,— и заживешь барином.
