— Есть хочу. Есть! Уйди, а то нос откушу,— смеясь, проговорил Кирилл и, ощущая слабость во всем теле, снова впал в забытье.
А наутро при перевязке он, несмотря на сильную боль в плече, пробовал уже, как обычно, балагурить:
— Маша, а тебе жалко было меня?
— Перестань болтать. Мешаешь мне перевязку делать,— обрывала его Маша, стараясь говорить с ним грубо, быстро сдирая тонкими пальцами марлю.
— А крепко было жалко?.. Ой!— не выдержал он, бледнея. Маша кинулась к столику, из пузырька накапала капель в ложку и подала ему.
— На. Пей!
— Что это?
— Валерьянка.
— Да ну тебя! Мне ее надо бочку! А ты уж казни без капель... валяй отдирай.
И никто не знал, как хотелось Кириллу удрать из этой палаты. Никто не знал, что в минуту пробуждения он начинал дрожать, пугаясь всего — и этих белых стен, и этих стульев, и больших, с начисто вымытыми стеклами окон, и завывания гудка, и гула, идущего с площадки. Иногда он просыпался ночью и, глядя на дремлющую в кресле Машу, дрожал всем телом, кутаясь в одеяло: ему казалось, что в кресле сидит не Маша, а юродивый монах. Лицо юродивого мельтешит в каком-то тумане, неуловимо, будто забытый сон, подробности которого Кирилл не может вспомнить.
Почему монах?..— думал он, напрягая мозг до боли.— Удрать бы отсюда... только бы удрать отсюда, а там... я бы...— и не договаривал даже сам себе того, что задумал сделать по выходе из палаты, что окончательно созрело за эти дни, что зачалось у него еще там, на поляне, когда он лежал с накинутой веревкой на шее.
И то, чего он не договаривал, что созрело в нем, сорвало его с постели и выкинуло из палаты.
Направляясь к Богданову, он первый раз сел в автомобиль рядом со Стешей, стараясь снова улыбаться так же, как улыбался прежде, но, подъезжая к главному управлению, не сдержался, приваливаясь к Стеше, проговорил:
— Голова кружится.
— Сиди спокойно... мешаешь. Могу накатить на кого-нибудь,— строго обрезала Стеша, испугавшись, что может бросить руль, вцепиться руками в его плечи, сказать так, прямо, открыто, напропалую то, что мучило и ее в эти дни.
— Что? Уже?— испуганно спросил Богданов, когда он вошел в кабинет
— Нет. Валерьянку буду пить, докторов выслушивать.
