Это он зарезал девушек, которых нашли с распоротыми животами. В больнице мне говорили, что будто бы на горах какой-то садист появился. Он вовсе и не садист. А с девушками делал так, чтобы панику нагнать, как он говорил.— И Зинка, перепрыгивая с одного на другое, выложила перед Кириллом все, что накипело у нее. Она рассказала, как, подговоренная тем человеком, она забралась в Шереметьевский тупик, взяла из рук человека факел, бегала и совала его в сухую траву, в камыш. Потом она отыскала на пожарище Кирилла и Богданова. И когда они стояли лицом к поезду с торфушками, она подкралась к ним, намереваясь выплеснуть из кружки бензин на спину Кириллу.
— И я бы плеснула,— говорила она, глотая слезы,— да загорелись короба, торфушки начали прыгать в огонь...
И тогда Зинка, дрогнув, кинулась в сторону от огня. Тут к ней подскочил тот человек, схватил ее, как волк ягненка, и уволок в глубь зарослей. Они бежали от пожара вместе, но Зинка то и дело останавливалась и, колотя руками о деревья, выкрикивала:
— Окаянный... Что ты наделал!..
Поняв, что она выдаст, человек кинулся на нее. Он хотел ее убить — так же, как убивал многих: ножом в живот. Она и не помнит, как отделалась от него. Он как будто провалился неожиданно в яму, а Зинка, перебравшись через болота, обессиленная, свалилась на поляне.
— Вот и все,— закончила она и снова стала тихой, спокойной и даже улыбчивой — такой, как будто с ней ничего и не случилось.
Кровь отца,— подумал Кирилл, рассматривая Зинку, вспоминая Плакущева.— Тот при любой беде вел себя вот так... только тонкие губы улыбались. Он некоторое время молча рылся в бумагах. Внешне он в эту минуту очень походил на Сивашева. Затем он неожиданно резко поднял голову.
— Значит, мерзавец он? Как же ты доверила себя такому?
— Но ведь и ты тут не чистенький. А ты, ты, ты? — зачастила она: — Бросил меня. На чьи руки? Иди, таскайся, подкладывай себя под каждого. Муху... муху и ту можно разозлить... А я ведь, Кирюша,— тихо добавила она,— тоже человек. Что ж отец? Он свое дело вел.
— У нас дети не отвечают за поступки отца,— смущенно буркнул Кирилл, сознавая, что и он виноват в том, что Зинка сорвалась, пошла таскаться по миру.— Да. Ты права. И я не чистенький,— откровенно сказал он.
— Кирюша! Это ты правду? Пожалел меня? — вдруг снова переменилась Зинка и опять стала покорной и робкой, сложив руки, подпирая ими высокие груди.— А я ведь... я хочу, чтоб ты мне поверил. Я не знаю, как его по-настоящему... а мы его звали Юродивым.
— А-а-а! — вырвалось у Кирилла, и он еще что-то хотел сказать, но в это время отворилась дверь, вошел Богданов и буркнул:
— Кирилл!
