Правая рука Плакущева.
— Да ну тебя!— запротестовал Гурок.— Он же у Бритова первый человек: беспартийный коммунист, слышь.
— Где твой дворец?— спросил Кирилл.
— Вон,— Гурок показал на маленькую, недавно выстроенную избенку, разукрашенную вензелями под карнизом.— Мир — хижинам, война — дворцам,— добавил он.— Баба моя вот за избу и держится. Да и мне, признаться, жалко сдавать ее на конюшню.
— А кто этого требует? Что, и ты уж поглупел?
— Поглупел! Бритов на каждом собрании долбит — избы, слышь, на конюшни все сволокем, а потом дом многоэтажный построим.
Одинокий матерый волк, опустив морду в землю, напрягал мускулы короткой шеи, бежал мягко, неслышно ступая по коврам мха. Но спина у него необычно скидывалась, пушистый хвост,
пущенный по ветру, дергался: старый вожак, прославившийся ночными набегами, однажды попал задней ногой в капкан Никиты Гурьянова, капкан он утащил и, забившись в трущобу, отгрыз ногу... И теперь он держал курс на запах мяса, овечьего пота,— туда, к клетям, по знакомым, извилистым тропам, по которым хаживал не раз, уволакивая на спине простодушного ягненка. Добежав до Зеленого логова, на повороте с лесных троп он задержался и, втягивая в ноздри человеческий запах, трепеща, припал к земле, готовясь к прыжку. Старый вожак давно потерял удаль и в эту ночь, гонимый страхом, не мог удержаться на одном месте, часто выскакивал на загривки болот, припадал к земле, высматривая, вынюхивая, тихо повизгивая.
В эту ночь, тревожную, взбудораженную всеми событиями предыдущих лет, люди шли через поймы, болота, шли, таясь во тьме, пугая в своих владениях матерого треногого волка, люди шли в Зеленое логово — штаб Плакущева. А отсюда, вооруженные самодельными пиками, обрезами заржавленных винтовок, топорами, вилами, неизмеримой лютой злобой, переправлялись на лодках через реку Алай в Полдомасово, укрывались там в ригах, дырявых овинах, ожидая всеобщего сигнала — гудящего набата.
— Выходов у нас нет,— напутствовал Илья Максимович.— Я думал-передумал... в кишках болит. Ни сердцем, ни головой не приемлю. Что делают с веревкой, коль она узлом в дыру не лезет и узел не развяжешь? Отрубают! Отрубать будем. За себя, за детей наших, малюток. Был Минин-Пожарский. В Москве, на Красной, памятник ему. Там стоит и в умах народа держится. Пускай наши дети помянут нас.
