Тогда Митька пощупал руку Никиты, сначала узластые пальцы, затем кость выше кисти и даже покачал головой, как бы сомневаясь в прочности Никиты.
— Ты чего это? — удивленно спросил Никита, отнимая руку.
— Кости в большом ходу для утильсырья, Никита Семенович,— выпалил Митька.
— Так это ты что же? В утильсырье, что ль, меня?
— Нет, что ты... А так — привычка примеряться ко всему...— И с грустью опустил голову Митька.— Значит, такой страны нет? Муравии?
Но Филат встал, грохнул кулаком по столу:
— Есть. Доколь мужик на земле живет, страна така есть. Ты что баил? Серко... Лошадь? Три года дома не была, а двор свой нашла? Вот — лошадь. Лошадь и та свой дом знает. И я... я что сделал? Я в поле все свои загоны колышками отметил. Пускай пашут, пускай межу ломают. А я — как что — хоп, и на своих загонах.
— Башка! — сказал Никита. А Митька сказал свое:
— Кролей надо разводить. У меня одна крольчиха семнадцать штук принесла.
Из угла послышался глухой голос:
— С-с-слы-ышу-у-у. Всее-о-о.
— Кто это? — Никита вскочил, весь встрепенулся.
— А баа-а,— протянул Филат, весь сияя.— А я тебе и не сказал. Чай Плакущев Илья Максимыч,— и потянул Никиту.— Иди-ка, иди,— порадуй его: семейству нашего прибавилось.—Подойдя к кровати, он отдернул занавеску и, показывая на Плакущева, заговорил, как экскурсовод в музее: — Вот. Гляди — дива какая. Как ты тогда укатил, его, стало быть, изъяли, Плакущева. Ну, отшлепал он три года на севере диком. Вот где. Опять домой вернулся... и чего в башку запало — в колхоз вступил. А потом жрать перестал. Третью неделю крошки в рот не берет. Гляди, кости одни,—- и бесцеремонно, как вещь, ощупал Плакущева, срывая с него дерюгу.
На кровати лежал самый настоящий Плакущев, Илья Максимович. Только глаза у него впали, превратились в две ямки, щеки втянулись, отчего нос стал длиннее. Ноги совсем пересохли, а живот — живот ушел вглубь, будто прирос к спине. Он лежал без штанов, в одной рубашонке, и казалось — живет только одна голова, огромная, с распущенной, густой седой бородой.
Все некоторое время стояли перед Плакущевым молча. Затем Филат, широким движением руки показывая на Плакущева, нарушил тишину:
— Умрет. Пра, умрет!
Митька вдруг затоптался, как конь на привязи, упал на колени около кровати и заговорил громко:
— Узнаешь, что ль, меня? Меня! Митьку Спирина! Эй? Илья Максимыч. Узнаешь, что ль? Вот он я — Митька. А-а-а?
Плакущев долго молчал, потом глухо, через силу выдавил:
— Гро-п-п-п.
