Подводу тряхнуло, я почувствовал, что Канатай вскочил на колени.
— Мой отец погиб на войне, на Отечественной,— возразил Канатай.
— Сынок...— начала Биби.
Но Канатай уже неистово тряс меня за плечо, он старался разбудить меня, пока мать не сказала еще что-нибудь. Притворяться дальше было уже нельзя, я поднял голову, спросил:
— А? Что?
Биби растерянно махнула Шинтемиру рукой: мол поезжай своей дорогой. И Шинтемир, понурившись, побрел к своей подводе.
— Счастливого пути тебе, Шинеке! — ласково сказала Биби.
Телеги разъехались.
Биби то и дело оглядывалась, пока подвода Шинтемира не исчезла за ближайшим холмом. На лице ее лежала тихая печаль, а фигура, только что поражавшая статностью, как-то сразу обмякла.
Канатай смотрел перед собой, стиснув зубы, совсем как Шинтемир. Но когда мы подъезжали к аулу, он вдруг зарылся лицом в мешки и зарыдал:
— Мой папа погиб на войне, мама!
Горький запах полыни
Мое далекое, позабытое детство...
И все-таки я отлично помню этого мальчика в ссохшейся шубейке песочного цвета, худенького и хромого. Иногда закроешь глаза и видишь точно наяву: по аулу мчится буйная ватага мальчишек, а позади всех бежит он, волоча больную ногу и стараясь не отстать. И все же отстает, ия опять слышу его голос: Эй вы, да подождите же! Пойдемте со мной, у меня есть сказка. Вот увидите, она интереснее вчерашней!..
Весной сорок второго года у Аяна умерла мать, и он остался вдвоем с бабушкой, отца его призвали в армию еще в начале войны. И бабушка привезла Аяна в наш аул в надежде на помощь своих дальних родичей.
Мы играли в войну на единственной проезжей улице,— бросали гранаты — пыль, завернутую в бумагу, когда он впервые вышел из дома. Прохожие, старики и старухи, ворчали: Вот она, детская глупость: мало им одной войны, они свою затеяли.
