А меня — в колхоз. Руки там подняли. Бритов баил, руки подняли и, стало быть, мою кобылу свели. Я не подымал. Живу вот и живу. А кобылу отдай.
Экая несуразица выросла!— дивился Плакущев, осматривая Ивана, стараясь хоть чуточку растолковать ему ту линию, какую надобно вести, и сравнивал его с младшим братом, Петром Кульковым. Петр весь подобранный, аккуратный, мягкий, вежливый, и не напрасно его в шутку зовут Петей Сладчайшим, а этот — весь из земли.
— Силой-то теперь, Иваша, ничего не возьмешь,— говорил он, глядя в голубые, удивительно свежие, детские глаза Ивана.— Силой-то теперь ничего не возьмешь,— и терялся, не находя подходящего слова, которым можно было бы вразумить Ивана.
— Силай? Эка! Силай!— Иван замотал большой головой.— Силай! Намеднись вот случай выпал — сын Петьки, Панкратка... Он ведь, Петька, хоть и в колхоз пошел, да ведь это он все хитрит... а так мы вместе. Намеднись Панкратка заноровился: Слышь, не хочу жилы тянуть. Бунт настоящий. А я вон взял оглоблю, взгрел его по спине раз пяток. А ты — силай ничего не возьмешь. А вон — пашет, гляди,— он показал в окно.
Недалеко от избы по полю ходили запряженные в двухлемешные плуги Сакк три тройки лошадей. Первую тройку вел Панкрат, и по тому, как он шагал — сутулый, сосредоточенный,— было видно: он затаил в себе злобу, как таят ее обиженные дети. Следом за ним вели лошадей бабы — жена Панкрата, тощая, измызганная, и вдова-молодайка, дочь Ивана. Носились слухи: Иван придушил мужа своей дочери. Года два тому назад зять Сергей, взятый когда-то во двор Кульковых, решил выделиться. Иван долго тянул, потом договорился, вместе с Сергеем поехали в волость подписывать раздельный акт... и тут по дороге пропал Сергей. Было это в весенний разлив, и шел слух, что Иван придушил зятя и бросил в бурную муть реки.
Вспомнив это, Плакущев пристально посмотрел на Ивана и удивился его огромным кистям рук. Они лежали на коленях, обхватывая их узловатыми длинными пальцами, и были настолько велики и тяжелы, что казалось, их Ивану приставили нарочно.
Этими лапами и задавить человека может,— подумал Плакущев и отвернулся к окну.
За окном, во дворе, возилась вся семья Кульковых, выгружали из зимних ям картофель, пололи грядки на огороде и делали все натужно, сумрачно — без радости.
— Да у нас свой колхоз,— с восхищением, свистя, заговорил Иван.— Двадцать восемь своих. А Бритов — в колхоз! Не пойду. Уведем, слышь, коней. Уводи.
