Помнишь, Сивашев говорил: две души. Это все гонит вторая душа — собственники, мужики.
— А я вот там,— открывая свою хитрость, заговорил Кирилл,— когда готовился к выступлению на секретариате, тоже хотел было сказать — во мне-де мужик еще сидит...
— Что ж, это было бы неплохо... Оно так и есть,— согласился неожиданно для Кирилла Богданов, не замечая, как он этим обидел Кирилла.— Я спрашиваю: кто это там?
По дорожке рядом с мостовой шел Митька Спирин. Он гнулся под тяжестью мешка. Рядом с ним — Елена, как всегда беременная. По выпуклостям на мешке Кирилл определил — Митька несет на базар печеный хлеб. Вот Митька остановился, вытер пот на лице, раздраженно оттолкнул от себя Елену и, сорвавшись, закричал:
— Никита! Эй, никак Никита! Подсоби, друг ситный. Своя лошаденка занемогла, а на базар охота.
Мимо промчался на сером, в яблоках, рысаке — на том самом, который когда-то принадлежал Кириллу,— Никита Гурьянов. Крепко натягивая вожжи, Никита делал вид, что ничего не слышит и не видит. Из окованной железом телеги мелькнула голова Плакущева Ильи Максимовича. Седую большую бороду ветер закинул на плечо. Подпрыгивая от толчков, Плакущев сжался так, словно его били кнутом.
— Вот тебе и друг ситный,— засмеялся Кирилл, когда они поравнялись с Митькой.
— Эх, Кирилл Сенафонтыч,— Митька, сморщив лицо, готовый заплакать от досады, кинул шапчонку на тропочку,— всю жизнь представление приходится строить.
— Иди-ка ты, иди,— подтолкнула его Елена.
Митька поднял шапку, посмотрел в сторону умчавшегося Никиты Гурьянова и зашагал, сгибаясь под ношей.
— Ну,— Кирилл повернулся к Богданову.— Всех своих друзей увидели разом... нагишом.
— Лошадей погнали в Полдомасово продавать,— проворчал Давыдка, вытирая пот и облегченно вздыхая.— На прошлой неделе на базаре места не хватило — в улицах с лошадями стояли. Ну-у-ка! — Он подхлестнул коней.— Кто продает, кто покупает,— и помчался улицей Широкого Буерака, разбрызгивая во все стороны грязь.— Этакие они,— добавил он, оправдывая свой поступок,— уступи — в грязь замнут.
Выехали за околицу. На Брусках разгоралась заря.
Старый парк мокнул. В старом парке в каплях дождя играло молодое солнце. Лучи солнца подъедали у подножия старого дуба и берез остатки снега, оголяя слезы прошлогодней осени, пожелтевшую листву и осколки разбитых бутылок.
На Брусках было тихо и прохладно, как в омшанике, и эта тишина удивила Кирилла, напомнив ему о Москве — буйной, шумливой. И ему показалось, что сараи, конюшни и даже домик с башенкой в парке, где живет Степан Огнев, за это время как-то состарились, сделались маленькими, мелкими.
На Брусках первая навстречу выбежала Феня Панова.
— Кирилл Сенафонтыч, товарищ Ждаркин и вы, прелестный наш Богданов! — воскликнула она, игриво дергая тонкими розовыми ноздрями.— Вы побрились? — удивилась она, глядя в лицо Богданову.— Подвиг. Ура!
