На днях Пахома Пчелкина видал. Да вон он никак... Он и есть... Рехнулся: каждый день в поле межу свою ищет. Что с ним ни делали, он все свою межу ищет.
— Нашел указать на кого, на Пахома: Он сроду без ума... Да и мы без ума! — неожиданно для себя раздраженно выкрикнул Никита.— Копили, копили, да все козе под хвост, а человеку всего-навсего надобно кусок хлеба.
— У тебя в башке опять все вверх ногами пошло,— гневно, в пригнус заговорил Филат.— И эта...
— Стоп, молчок! Слыхал сто раз твою песню. Никак племяш мой катит, его машина... голубая.
И, выскочив из-под рябины, Никита, не обращая внимания на зов Филата, кинулся вниз, прыгая через рытвины, ямины, путаясь в мелком кустарнике, боясь, что машина может его опередить, уйти... и тогда, может быть, навсегда в Никите заглохнут мысли, как глохнут с перевесны всходы под жесткой коркой.
— Стой, стой! — Он вздернул руки, поднимаясь на цыпочки, каменея посреди дороги.— Стой. Труп свой подложу!
Голубая машина со всего разбегу круто вертанулась, зашипела, шурша шинами о мелкую гальку, заволакивая Никиту тучей пыли. Из машины выглянул Кирилл и, рассматривая раскрасневшегося от бега Никиту, спросил:
— Тебе чего, Никита Семеныч? Говори скорее, а то торопимся.
— Покажи суть дела.— И Никита, не спрашивая разрешения, сел в кузов.
— Та-ак. Радость, стало быть, все ищешь?
— Угу,— буркнул Никита.
— На Полдомасово,— приказал шоферу Кирилл.— Быстро, чтоб к обеду вернуться на опытную станцию. Не знаешь, Никита Семеныч, Богданов там?
— Приехал... своими глазами видел. Степанида Степановна его встречала.
Ну вот, опять я тебя не увижу,— с тоской подумал Кирилл.— Покажи суть дела. Каждый хочет знать суть дела,— повторил он слова Никиты, думая о Стеше, решив сегодня поговорить с ней впрямую, откровенно, чувствуя, что ему-то не хватает совсем не той радости, какую ищет Никита Гурьянов.— Люблю я ее. Да. Да,— говорил он про себя.— Так и скажу. Все другое... остальное — озорство...
Он повернулся к шоферу:
— Ну, трогай.
И машина пошла, голубея в беге, мимо опытной станции, проселочными дорогами, мимо таборов, высоких рыжих кладей, туда, где совсем недавно так буйно шумели мужики. Машина шла во весь опор, наддавая, и ветер рвал на Никите пестренькую полинялую рубашонку.
— Ах, Стешка, Стешка,— тихо шептал Кирилл и вздрогнул, испугавшись, что его мысли подслушал Никита Гурьянов.
