К повозке приближался человек с мешком муки на спине. Завидев людей, он растерялся и хотел бросить мешок наземь, но Канеп подбежал к нему и крикнул:
— Стой!
Человек с мешком остановился, все ниже сгибаясь под тяжестью своей ноши, так что даже его лица нельзя было разглядеть, хотя Канеп посветил карманным фонарем.
— Свое молол или украл? — спросил милиционер.
— Свое,— ответил человек, и по голосу Озол узнал Думиня.
— А разрешение на помол есть? — спросил Канеп. Молчание.
— Положи мешок па телегу и пойдем выясним.
Выяснилось, что Думинь привез на мельницу полный воз ржи и пшеницы. Разрешения на помол у него не было, так как он уже давно смолол свою норму. Было ясно, что помольщик и заведующий хотели воспользоваться праздничной ночью, когда все активисты будут в Народном доме.
— Откуда у тебя зерно? Под клетью наскреб? Помнишь, как жаловался, что мы твою клеть начисто вымели? — насмешливо спросил Озол.
Думинь хотел солгать, что зерно купил, но выдал себя, не сумев сказать, у кого.
— Дело ясное,— заключил Озол, не желая зря задерживаться.— Составим акт и завтра же на него и заведующего подадим в суд.
Постав остановили, и Народный дом сразу же ярко засветился.
Рендниек и Эльза остались в волости еще на день. Эльза должна была помочь комсомольцам создать первичные организации при сельсоветах, а Рендниек хотел сам побеседовать с крестьянами об организации артели.
Крестьяне собрались у Озола, все в праздничной одежде, с серьезными лицами,— и те, что уже решились, и те, что все еще колебались. Но они все же пришли, и уже это говорило о том, что у людей пробудился интерес к социалистическому хозяйству, хочется как можно больше знать — как там будет, хочется освободиться от сомнений, чтобы уверенно пойти по новому пути.
Рендниек обвел взглядом лица собравшихся крестьян, и ему понравилось, что они смотрят на него открыто и свободно, не как на начальника, приехавшего сюда для того, чтобы своим присутствием подкрепить Озола, а как на товарища, к которому можно обращаться и от которого можно ждать совета.
После речи Рендниека, как обычно, наступила тишина. Потом слушатели начали наклоняться друг к другу, перешептываться— выскажись, мол, ты.
— Смелее, смелее,— подбадривал Рендниек.— Говорите вслух.
