Да, бывают дни — ясные, хорошие и хлеба под солнцем калятся, созревают быстро, а потом вдруг откуда-то налетит туча, лохматая, седая, точно побледневшая от непомерной злобы, сорвется и в течение пяти — десяти минут пройдет по полю градом... И тогда плачут обезглавленные стебельки ржи, плачут сбитые подсолнухи, плачет все поле — изуродованное, вытоптанное градом, а туча убежит дальше, и солнце крепче калит землю.
После одного такого дня Иван Куваев, отец Егора Кува-ева, запряг лошадь, усадил в телегу жену, маленького Егорку и поехал по деревенькам собирать на прокорм. Становился он на колени перед сильными, и сильные одаряли его кружечкой ржи... Тогда и пришлось Ивану Куваеву переправиться с Кривой улицы Широкого Буерака на Бурдяшку. А ведь всего на беду понадобилось пять — десять минут.
Вспомнив этот случай, Егор Куваев снова дрогнул, но не сдался и застучал кулаком по ладони:
— Восемь целковых гони, тогда сломаю. Вот,— отрезал он и расправил усы.
Павел молча, ничего не предпринимая, укоризненно посмотрел на отца. Тогда старший Якунин отложил в сторону инструменты каменщика и, дрожа за судьбу сына, подошел к Егору Куваеву, прохрипел:
— Ломай, Егор.
Ну, этого Егор Куваев никак не ожидал. Что закадычный друг попер против него же!
— Что-о-о?! — заревел он и пошел на Якунина.— Головами нашими хочешь откупиться? — И жилистый кулак повис над Якуниным.
Кирилл шагнул вперед и стал между ними.
— Насвинничал? Хрюшка,— сказал он и столкнул кладку, затем нагнулся, порылся и под одним кирпичом нашел маленькую щепочку: она и увела секцию на два сантиметра.
Щепочка пошла по рукам. А когда попала к Богданову, тот, обращаясь к Куваеву, сказал:
— При высокой температуре щепочка непременно бы сгорела, тогда образовалась бы щель, и газ пошел бы наружу, и печь пришлось бы переделывать. Понимаете, почему в кладке должна быть точность — ни сантиметра больше, ни сантиметра меньше: больше или меньше — значит щель.
— Ирунда,— буркнул Куваев.
— Как ерунда? Откуда у тебя взялась щепка? — спросил Кирилл.
— А что мне, пережевывать глину? — Егор Куваев нахально посмотрел на всех и, не зная, что делать, снова грубо кинул: — Юзники-союзники,— затем миг подождал и опять: — Барыш-убыток — совецкий.
Он уже понимал, что говорит лишнее и чужое, совсем не свое, а что-то такое, слышанное там, среди земляных жителей, но и удержаться не мог, потому что сам уже понял, что промахнулся — второпях подсунул щепочку так же, как подсовывал под кирпич на кладке русских печей,— но признаться в этом, в своей ошибке, теперь же, он не мог, ибо на него все смотрели, и ему казалось, что они топчут его гордость, гордость Егора Куваева, мастера на все руки. И он кричал что-то нелепое, дурное, даже противное самому себе.
— Снять и выгнать с кладки,— предложил Богданов, до конца выслушав Куваева.
