Век с такой бабой проживешь и не взгрустнешь. Потом, построив дом, Якунин скрылся в Полдомасове. А теперь, вишь ты, опять что-то его оттуда вытолкнуло.
— Ведь знает меня, кобель, а не глядит,— пробормотал Егор и направился к нему.— Слыхал, мастера тебе нужны! — крикнул он, обозленно осматривая молодежь.— Вот я и явился к тебе с гор, как пророк.
Старший Якунин, зная шарлатанство Егора Куваева, перепугался. Да по правде сказать, у него была и другая причина, чтобы спихнуть от себя Куваева: отец сегодня увидал, что его сын не в чурки играл, а придумал такое на кладке, что обогнал бригаду отца... и отец сказал:
— Э-э! Ты это не ко мне, Егор. У меня места нет. Ты вот к Павлу. Он команда.— И старший Якунин лопаточкой каменщика указал на сына.
— Гнида блохой, значит, командует,— враз и отца и сына обидел Куваев.— Эй, ты! Могу поработать,— задорно проговорил он, подойдя к Павлу.
Павел не любил каменщиков с большим стажем. Они страдали одним крупным недостатком — старыми окостенелыми привычками: кирпич укладывали по-своему, так, как укладывали его десятки лет, работая в одиночку, на себя. И эта работа в одиночку, на себя, мешала коллективному процессу кладки: руки, ноги, весь корпус, движение всего тела — все у них, каменщиков, было подчинено, порабощено старым методом укладки, и эти привычки иногда ничем нельзя было выбить. Вот почему Павел недовольно посмотрел на Куваева и хотел ему грубо отказать.
— Возьми, Паша,— вступился отец.— Мастер он большой. Чай, сам его помнишь? И порука моя.
— Ну, ладно. Становись вот тут,— против своей воли, не желая при народе отказом срамить отца, согласился Павел и поставил Куваева на незаконченную секцию.— Только из башки выкинь, что ты мастер. Учись. Вот тебе инструктор. Он тебя натаскает.
Егор глянул на инструктора и буркнул:
— Что я, кутенок, что ль? Натаскает. Ничего, мы сами с усами,— и, зло метнув глазами, начал класть, быстро, проворно, так, как будто всю свою жизнь клал коксовые печи. И когда к нему снова подошел инструктор, отпихнул его и сказал: — Я, брат, печником родился. А когда у тебя еще сопля через губы висела, я уж тыщу печей сложил. Вот что.
Он клал и покрикивал, задирая молодых каменщиков:
— Вот, давайте поконаемся.
В эти часы на него никто не обратил внимания. Только один молодой каменщик-комсомолец как-то бросил ему:
— Чума.
Все были заняты одним — испытанием нового способа кладки. И все уже видели, что этот новый способ удвоил выработку, и каждый из каменщиков уже знал, что если этот новый способ усвоить да еще приналечь, то выработка непременно утроится... И молодежь работала молча, упорно, увлеченная новшеством.
К концу вахты, ровно в восемь часов вечера, на кладку первым вошел Богданов, как всегда чем-то озабоченный, за ним Кирилл Ждаркин, потом Рубин — главный инженер строительства, а вместе с ними прилетели и газетчики, в том числе и редактор местной газеты Бах.
Бах несся впереди всех. Люди еще не успели оглядеться, а он уже обежал все подмостки, настилы. Он носился по лестницам, по перекидным доскам через секции, мелькая лысой головой, поблескивая пенсне, напоминая самую дерзкую, самую резвую собачонку — ту, которой непременно везде надо побывать, все понюхать, и перед каждым столбиком поднять ножку.
Члены бригады отошли в сторону, окружили Павла и Наташу и вместе с ними с величайшим напряжением следили за главным инженером Рубиным.
