На один день,— с готовностью ответила девочка.
— Перед кем же выступали? — спросил Сатай, стараясь выглядеть понимающим человеком.
— Перед колхозниками. В колхозном клубе.
— Понятно. Наверное, ставили пьесу?
— Нет, пели, читали стихи и плясали.
— Что же за концерт без пьесы? — усмехнулся Сатай.— Вот если бы вы поставили, скажем, Кыз-Жибек или Енлик-Кебек — это было бы серьезно. А без пьесы что за концерт?
Девочка засмеялась,— видно, отогрелась под тулупом:
— Мы собирались. Да директор против. Не доросли, говорит.
Сатай помолчал, собираясь с мыслями, потом обернулся и сказал:
— Много они понимают, эти директора. Вот у нас директор. Чуть что не так, и ну давай пилить: Разве ты не знаешь правил поведения? А, читал? А почему же тогда нарушаешь? И говорит, и говорит... Такой вредный. Понимаешь, не разрешает носить длинные волосы. Велит стричься под машинку! Да ты в каком классе-то?
— Уже в седьмом!
— Я тоже в седьмом. Представляешь, доучился до седьмого класса и хожу лысым. Не разрешают чубы, и все тут! Это же позор, правда? Тебя-то как зовут?
— Рабига.
— Хорошее имя у тебя, Рабига. У меня тоже хорошее: Сатай. Да садись поближе, не волк, не съем. Застегни тулуп на пуговицы, будет теплей. Вот так! Погоди-ка, воротник тебе подниму. Теперь и сибирский мороз не возьмет. Э, а ты, оказывается, красивая!
Щеки девочки ярко заалели. И вовсе не мороз был тому причиной.
— Право, какой ты... Мелешь языком и сам не знаешь что. Разве можно человеку говорить в глаза: мол, ты такой и сякой? Пусть даже красивый,— сказала она надувшись.
Сатаю стало неловко. Выходило так, что сам пригласил человека и потом обидел.
— Прости, Рабига. Я и сам не люблю, когда мне вот так говорят в глаза. Но такой уж у меня дурной характер. Знаю, а исправиться не могу,— покаялся Сатай и, чтобы скрыть смущение, крикнул: — А ну, гнедок! Живее!
И гнедой припустил по дороге, только снежные комья летели из-под копыт, ударяя в сани. Вот уж было весело.
