Кирилл с большой охотой принял предложение Сергея Петровича съездить в Полдомасово, по слухам зная к тому же, что где-то там живет и Никита Гурьянов.
Никита Гурьянов, тогда еще, после куриного побоища, выехал из Широкого Буерака в Полдомасово, намереваясь тут, наконец, осуществить свою затаенную мечту: стать пчеловодом и независимым хозяином. В Полдомасове он поселился в пустом доме каменщика Якунина.
— Я жилистый,— часто кому-то грозил он в пространство,— меня не угрызешь. Еще ко мне придете и будете просить: Никита Семеныч, что-то чайку с медком охота.
Но тут на него неожиданно нагрянул голод — страшный и свирепый, как страшен и свиреп для одиночки в поле снежный буран. И Никита был почти одиночка: жена его давно умерла, сына Илью расстреляли после событий в долине Паника, сноха Зинка, дочь Плакущева Ильи Максимовича, тоже покинула его и уехала на строительство металлургического завода в урочище Чертов угол. При Никите остались только девятилетняя дочь Нюрка и полмешка ржи. Нюрка была не по летам развита и такая же рыжая, как и ее отец. И Никита как будто любил ее, по крайней мере он ей единственной открыл свою затаенную мечту, уверяя, что через год-два они зальются медом.
— Ешь, не хочу — вот сколько меду будет, право слово. И заживем с тобой припеваючи. А, те хахали... пускай на колхоз спину гнут. Они, и правда, думали: я с Давыдкой поругался и потому колхоз бросил. Нет. Бросил я его потому, что поперек горла, как заноза. Понимаешь, Нюрка?
— Ище бы. Чай, свое-то — оно свое,— в тон отцу говорила она, и это Никите нравилось.
— Вот именно што,— он утвердительно кивал головой и, мурлыча, шел к пчелам.
Но вскоре он сжался, как пересушенный гриб. Подбросив под себя мешок с рожью, он сидел и спал на нем, вытаскивая оттуда по горсточке зерна, и украдкой от Нюрки пережевывал его мелкими желтыми зубами. А Нюрка, опухшая, похожая на старушонку, лежала на печке в нетопленной избе и тянула слабым, прерывающимся голоском:
— Ма-а-ама-а! Хли-ибца-а!— сосала пальцы на руке. Никита иногда бурчал на нее, уговаривал:
— А ты не скули. Ты ж молода. Ты выдержишь, право слово,— и доказывал, топыря пальцы перед ее омертвелым лицом:— Ты то возьми в башку: ежели я подохну, тебе тож подыхать. Кому ты нужна? Ну, ну, не скули. Вот скоро лисичка придет, хлебца принесет, зайчик прискачет, молочка притащит. Ну, ну не скули,— и отходил, снова садился на мешок, засыпал, видя во сне пышные калачи, пироги во всю улицу. Он подбегал к ним, к калачам и пирогам, жадно ел и не наедался. Но чаще ему снились куры, те самые, которым он на птичнике в коммуне Бруски рубил топором головы. Тогда он им рубил головы с остервенением и, отбрасывая в сторону обезглавленных кур, кричал Кириллу Ждаркину: Эй, племяш, вот твоей радости башку рублю!
Теперь — во сне — он бегал за курами, ловил их, приставлял им головы и жадно пил кровь.
