А провожая своих сверстников во главе с Маркелом Быковым, сказал им уверенно и спокойно:
— Нам вместе лет не счесть, а из слез наших реки потекли... Теперь реки кровью политы. Да-а. Жизнь ставится на кон... орел или решка. Это знаете. Ну... с богом, что ль.
И всю ночь, вплоть до зари, шли люди, как идут волки, выставив вперед морды на запах мяса, овечьего пота. В такие ночи волки попадают в капканы, зарешеченные ямы, а люди — лезут на огонь, подставляют грудь под пулеметы.
— Да, орел или решка,— еще раз сокрушенно прошептал Плакущев, когда последняя лодка скрылась в камышах, и, войдя в логово, обратился к Илье Гурьянову и Петру Кулькову: — Идите и вы... Власти моей подчиняйтесь, коль доля на меня пала команду вести. Я же приду, коль час мой пробьет. А он близок. Знаю, у тебя, Илья Никитыч, не все по-доброму ко мне лежит. Забыться надобно: не знай, кто жив будет, кто червей кормить. Ну... на победу!
И долго следил он за тем, как лодка с Ильей Гурьяновым и Петром Кульковым, крадучись, шныряла в кустарнике, камыше,петляя водяными прогалами. Затем он выволок из землянки Яшку Чухлява, говоря ему:
— То тебе понять надо — мир легко потерять: отбейся от стаи! Рази я не пошел бы с ними? Да вот, душа не лежит, уши мои не слышат, ум мой не приемлет. Собака и та, коя смелость имеет, гордость, собака и та в почете: цену ей хозяин знает. Наш хозяин — земля-матушка. Эх, лю-ди! Одно помни — не ходи по земле раскорякой — того она не любит...
А Гришка Эвенкии в эту ночь спал крепко, безмятежно, до одури, как спят перед праздником в жатву, вымывшись накануне в бане. Вчера, познакомившись с Кириллом Ждаркиным, он по пути забежал к Нюрке Бирюковой, поделился с нею своими тайнами, намекая, что и впредь будет с ней делиться:
— Ежели ты того, значит, как с другом жизни.
— Ой, Гришка! Чего болтаешь?— Нюрка вспыхнула и отвернулась, рдея, будто от пламени.
И Гришка ушел радостный, довольный собой, Нюркой, всем миром и особо Кириллом Ждаркиным, тем, как тот держался перед полдомасовцами. И, шагая к своему двору, он старался шагать так же, как шагает Кирилл: твердо ступая на землю, чтоб влажная от дождей земля зыбилась.
— В Колояре горит,— сказала ему мать утром, когда солнце еще не золотилось в лужах, а на школьной крыше только что еще просыпались галки.
— А тебе что? В Колояре горит, а она стонет.
