Но вскоре тело ее пересохло, пересохли губы, стали шершавые, глаза ввалились, на лбу легла морщинка — эта морщинка так и осталась на всю жизнь, как отметина великих мук матери...
Прошел час, другой, третий... стенные часы пробили десять вечера. Стеша уже перестала кричать. Она только корчилась, вся извиваясь, норовя лечь на живот, чтобы своим телом придавить несусветную боль, и грызла губы.
— Нет, нет,— удерживала ее Маша, не давая ей перевернуться на живот, и все шутила. Но к одиннадцати часам и она отчаялась, видя перед собой Стешу уже почерневшую, с ввалившимися глазами, и неожиданно для себя решила: Да, она не выдержит. Маша позвонила в больницу, чтобы приехал старший врач, затем присела в ногах у Стеши и растерянно опустила руки.
— Кирилл, Кирилл,— еле слышно звала Стеша.
Река Атака была в этот день удивительно спокойна. Казалось, она совсем и не двигалась, а лениво развалилась под солнцем, грея свою могучую спину. Только на крутых изгибах, роясь в жестких скалах, она пенилась и недовольно ворчала, будто сердясь на то, что тут ей перегораживают свободный ход.
— Экая... красавица,— проговорил Кирилл, обращаясь к инженеру Рубину.— А я сегодня купался,— похвастался он.— Я до снегов купаюсь. И жеребец со мной купался. Чуть не утопил, черт!
Рубин о чем-то думал и не сразу ответил.
— Да,— сказал он.— Красивая. Вот так и жизнь меняется: то — тихая, то бурная.
— Тихая жизнь — она нехорошая. Хорошая — бурная.— Кирилл снова посмотрел на Рубина и прищурил глаз.
— Она бурная — нехорошая,— Рубин кивнул на реку и также прищурил глаз.
И оба они громко рассмеялись. Рубин пристально посмотрел на Кирилла, что-то хотел было сказать, но промолчал, очевидно раздумав. Кирилл это подметил и весело прикрикнул:
— А ну, говорите. Что у вас там? А?
— Хорошо.— Рубин снова долго молчал.— Мир запутан, как болотная тина: ни черта в ней не разберешь.
— А ведь разбираются. Сушат тину, под микроскоп кладут и разбираются. Зайди-ка в лабораторию к Богданову.
— Это так. Но ведь микроскоп не каждому дан... и не каждого пускают в лабораторию.
— Иной нагваздает,— намеренно ввернул Кирилл простонародное слово.— Зачем же его пускать? — и подумал: С болячкой человек... и болячку открыть боится, как сифилитик. Надо ему помочь. Он решил осторожно задать несколько вопросов Рубину и долго всматривался в крутые берега реки Атаки.
Они уже давно оставили позади себя красавицу плотину — длинную, в триста шестьдесят один метр, похожую на древний зубчатый замок, и теперь мчались вдоль реки плоским левым берегом, переходящим в заливные луга, поймы и степи. Правый берег был крутой, скалистый и слезился черными пятнами,— это выступали залежи руды. Руда тут когда-то очень давно разрабатывалась шорцами — жителями диких гор — и то весьма примитивным способом: они добывали ее, сбросив верхний слой земли, как добывают мел, камень, песок. Такое огромное богатство лежит в земле. А ведь Русь была не только бедна, но и нага... и нагие, безграмотные, но с замечательной душой люди ходили по земле, топтали ее лаптями...
Об этом хотел заговорить Кирилл с Рубиным, чтоб заиграть на струнах души металлурга, указать ему, что ведь эти богатства народ в силах поднять только теперь... Но в это время на реке показалось первое сосновое бревно. Оно плыло вниз по течению, иногда вертелось, крутилось, точно заводное, иногда вдруг вставало на попа, уходило в воду, затем снова выныривало, словно кто-то его толкал со дна, и, взмахнув, со всей силой ляскалось на поверхность реки.
— Нажми! — крикнул Кирилл шоферу.
И голубая машина рванулась вперед, перелетая через горбинки, круто изворачиваясь на поворотах, завывая тормозами.
