Биби хотела было последовать за ним, но он не позволил. Я слышал, как они долго препирались. В конце концов Биби осталась на месте, а Шинтемир шел теперь рядом, держась за телегу, и вскоре опять до нас долетели их говор и смех.
— Не нравится мне этот хромой,— заворчал Канатай ревниво.
— Чем же он тебе не нравится? Кажется, он ничего не сделал плохого.
— Не сделал. Даже не знаю сам, почему он не нравится,— признался сын Биби,— наверное, потому что все время болтает, болтает...
Подъем был крут, и лошади то и дело останавливались, раздувая потемневшие бока. И тогда мы пугались, что сила тяжести потащит подводы вниз, сбросит их вместе с лошадьми в речку. Но животные, не без наших понуканий, делали последние усилия, и путь наверх продолжался.
То ли наша чалая оказалась сильнее, то ли груз ее был полегче, но вскоре на одном из поворотов мы оторвались от Шинтемира, и он сам и его подвода с сидевшей в ней Биби исчезли с наших глаз.
Когда мы выбрались на плоскогорье, Канатай остановил лошадь, и мы стали ждать отставших.
— Что они там, завязли? Будто у них не лошадь, а черепаха,— опять заволновался Канатай.
— Успокойся. Сейчас поднимутся. Куда нам спешить,— сказал я помягче.
Но он уже спрыгнул с телеги и побежал вниз, а вскоре я услышал его повелительный голос:
— Быстрее! Быстрее! Чу-у!
Из-за склона появилась его голова, потом он возник целиком. Он тащил за узду серую кобылу Шинтемира, покрикивая:
— Чу-у! Чу-у!
На подводе теперь сидел Шинтемир, а Биби шагала рядом. Шинтемир придерживал искалеченную ногу, и я увидел, что штанина вымазана глиной. А маленькие ноздри его сузились, губы крепко сжаты. Ну совсем как у Канатая от боли.
— Споткнулся,— проговорил он виновато, встретив мой пристальный взгляд.
— Я же говорила: сиди на телеге, а я пойду пешком. Но нет, не послушался,— сказала огорченно Биби.
Дорога теперь тянулась по плоскогорью. Мы вернулись на подводы, и пришедшие в себя лошади резво побежали туда, где за горизонтом угадывался наш аул.
На этот раз Канатай схитрил, пропустил подводу Шинтемира вперед. Мы легли на мешки, отпустили вожжи, предоставив чалой полную свободу.
— Ты смотри: этот хромой все болтает и болтает,— опять не выдержал Канатай.— Ногу разбил и не унимается.
