— Да он в глотку не лезет, хлеб-то твой... Пойти вон и доказать, где у тебя хлеб-то спрятан. В старой бане. Знаю,— сквозь зубы процедила Елька.
— Что-о?! — цыкнул на нее Никита.
— А-а-а,— Илья скрипнул зубами и, короткий, комлястый, сошел вниз по ступенькам крыльца, стукая о них каблуками сапог.— Ты и нас хочешь всех за собой в яму... Тюлень!
Он весь сжался. Никита отпрыгнул в сторону, но кулак Ильи настиг его и сильным ударом в загривок сшиб с ног. Падая на навозную кучу у конюшни, Никита, не столько от боли, сколько от непомерной злобы, завыл, пугая под сараем на привязи собаку Цапая.
Но как только во дворе смолк шум, Никита поднялся на колени и, глядя в глаза Цапаю, стал жаловаться:
— Вот ты только у меня и остался. Понимаешь, чего творится? Эх, чего природа вам говор не дала...— Немного помолчал и шепотком на ухо, прерывая слова смехом, передал Цапаю: — Знаешь что: башкан Плакущев мне велел рысака в чужие руки продать, а я его — хоп и к себе на двор. Теперь рысак-то нам с тобой принадлежит. Карауль, смотри, хорошенько. Вот облапошили башкана! И это — слушай-ка, как весна поет,— он мотнул рукой в сторону, прислушиваясь к тому, как булькают с гор весенние потоки, как пыхтит, нежится земля под солнцем, как где-то на конце улицы раздался крик ребятишек — резвый, задорный, по-весеннему изобильный.
И Цапай заскулил с позевотой, просясь на волю. У Никиты глаза засияли от звуков весны. Он поднялся на ноги и, забыв о нанесенной обиде, проговорил:
— Я вот эту песню люблю слушать, Цапаюшка: ночи не сплю, все слушаю, как земля в весну поет, булькает, пыхтит, будто здоровяк. И грязь люблю. Люди вон городские в гамашах выйдут весной и прыг, прыг, как козы, ножками перебирают, чтоб не промочить. А я — другое: вот гляди, как,— он шагнул и, утопая в весенней жирной грязи, добавил: — Вот как, всеми лапами. На, промокай меня, земля, насквозь.— И снова приостановился, обвис.— Сердцем вот только что-то я гнию, Цапаюшка: чую — беда большая ползет.
В эту ночь Маркел Быков потревожил Никиту.
Никита, сидя за столом, облокотившись, положив голову на большие ладони, спал в задней избе и сквозь сон услышал, как кто-то легонько забарабанил в окно. Он быстро встрепенулся, по-детски выкрикнул:
— Ась? Аиньки?
— Ты что, занемог, что ль, Никита Семенович? — спросил Маркел.
— Не-ет. Я сроду не хвораю.
— Что же так сидишь?
— Сплю.
— Спишь?
