Тысячу пудов с десятины, — припомнил Кирилл рассказы Богданова о Вильямсе, и престарелый человек, дряблый, сонливый, которого, казалось, приличия ради затащили на сцену, превратился в огромного, сильного, того чародея Вильямса, который знает тайну земли.
— Всем вам известно, — перестав смеяться, продолжал Богданов, — что перед нами, работниками сельского хозяйства, стоит одна основная задача — превратить солнечную энергию в скрытую, потенциальную энергию, то есть в пищу человека. Видите, основным материалом нашего производства является не совсем обычный материал солнечный свет.
Кирилл при последних словах Богданова посмотрел в окно. Оттуда бил яркий солнечный луч, играя зайчиками на столе около Вильямса, на полу... И Кирилл пожал плечами, краснея за Богданова. Понес... понес, ломаться, — в досаде подумал он и посмотрел кругом, уверенный, что все улыбаются богдановскому чудачеству. Но все сидели молча, даже перестав шелестеть листками блокнотов. Вильяме тоже чуть-чуть встряхивал головой, словно на его огромную голову садилась муха. И Кирилл, ничего не понимая, глядя на солнечные блики за окном, неожиданно для себя перекинулся на Бруски, где ему все казалось простым, понятным. Он некоторое время думал о Волге, о Брусках, о той ералашной истории, которая так неожиданно и буйно разразилась в Широком Буераке, втянув в круговорот событий десятки сел. Вспомнил он и о неожиданной смерти маленького сына, после чего Улька ему стала совсем чужой, да и он сам ей стал чужой, и они без спора решили, что Улька должна уехать учиться на мастерицу-швейку. И она уехала. С тех пор он о ней и не думал даже. Затем он снова перенесся мыслями в Москву, восстанавливая в памяти события последних дней, и перед ним ярко всплыл член тройки ЦКК, старый большевик Лемм — маленький, вихрастый, седой с дымкой, большеротый. Лемм кричал, несмотря на то, что в комнате, где разбирали дело Кирилла и Богданова, было всего несколько человек.
— Ты... Почему ты, товарищ Богданов, — имею я право спросить как член ЦКК? — почему ты не предупредил этого еще несознательного коммуниста, когда разразилась поганейшая авария на селе? Почему? — наскакивал он на Богданова.
Богданов долго молчал, слушал, потом прорвался:
— Ты хочешь, чтобы я руками задержал морскую волну.
— Что? Волну? Какую волну? Что за поэзия?
— Класс мелких собственников.
— Ага. Класс! Объективные причины? Мы вот зададим тебе класс! — И Лемм снова закричал, забрызгал.
Кирилл заметил, что крика Лемма никто не боится, и ему самому захотелось подняться, взять за плечи этого горластого человечка, встряхнуть и от всего сердца сказать: С тобой я согласен на все двести. Какие там классы! Просто сорвался я. Только ты уж, пожалуйста, пожалей себя: не кричи так, а то вдруг что с тобой случится. Где такого еще возьмем?
