Никита знал,— и был в этом глубоко уверен,— что загоны, ланки, карты думают так же, как думает он, Никита, страдают во время засухи так же, как страдает он, Никита. Загоны, коровы, лошади, овцы, вещи — все думают, страдают, только не умеют говорить. Мало этого — все они стараются походить и походят на своих хозяев. Стоит только вон посмотреть на поле: Никита Гурьянов даже спросонья мог бы отгадать — вон тот загон принадлежит Митьке Спирину, вон тот — Епихе Чанцеву. Гляди,— как две капли воды, такой же изуродованный, шишкастыи, ровно безногий. Тот вон — Маркела Быкова: вишь ты, как прибрался, ровно к обедне пошел. Да и другие, чужие загоны — почему так? — встречают Никиту враждебно, отворачиваются, готовые при случае зарычать на него, как цепные псы на чужого, а свои улыбаются, приветливо зовут подойти к себе, пощупать борозду. Почему так? А потому — люди вы бездельники, шантрапа бесштанная! — потому — думают они, страдают, радуются, говорить только не умеют... и озоруют иные, от рук отбиваются. Вон ланок. Кто не помнит? Весь мир помнит — он достался Никите года два тому назад от Захара Катаева. Верно, достался из хороших рук. Никита не протестовал, принял его в свою семью, и он, гляди, озорует, и только. Никита выцарапал из него пни,разделал под орех, а он — на-ка вот тебе — весь покрылся песком и щебнем. Весенняя-де вода нанесла? Чего она не натащит,— подставь только спину.
— Эко, какой ты греховодник,— принялся журить ланок Никита.— Что ж ты это, братец! Песок и всякую мерзость на себе собрал, как свинка? Вода? Обрадовался. Чай, воду-то можно и на соседний загон пустить. Перепрудил бы ее вон там, мол, теки — дела твои и в шляпе. Чай, ползет на тебя беда, а ты посторонись, не хорохорься, а посторонись... она и пройдет мимо. А так что же, на кой ты мне нужен: грязь на тебе урастет, полынь горькая.
И, убрав щебень, умело разбросав его по соседнему загону, Никита облегченно вздохнул, чувствуя в себе радостное томление, такое же, какое у него было еще в те дни, когда он, прячась в кустарнике, простаивал на берегу реки Алая, глядя, как его будущая жена полощет в реке белье.
— И что это такое есть — тянет как она? Прямо ел бы ее, землю,— прошептал он.— И как это умным людям в башку лезет — загоны все поуничтожить, межи! Ведь это все одно — людей в одну кадушку, на одну колодку. Нет, в природе то заложено: земля моя. Ворона вот, сорока какая ни на есть, и та свое гнездо вьет.
