— Эка. Неужели Кирилл Ждаркин обладает такой силой, что мог споить десятки сел? — У Сивашева под глазами снова набухли крупные мешки и лицо стало суровое.— Я молодой тут работник-то,— нажимая на о, произнес он и повел рукой на Лемма.— А вот Лемм. Он давнишний. И экую чепуху городит. Десятки сел споил Кирилл Ждаркин. Да знаю я Кирилла Ждаркина. Давно знаю. Кроме чаю, ничего не употребляет. А тут у ёво,— он еще никак не мог привыкнуть вместо у ёво говорить у него.- А тут у ёво что-то сорвалось. Значит, подумать нам надо. Не то бумажки победят разум. Их вон сколько, бумажек-то,— и большим пальцем провел по огромной стопе бумаг, на обложке которой было написано Дело Кирилла Ксенофон-товича Ждаркина, затем прошелся, огромный, сильный, вихляя крупными ногами, и задержался перед Серго.— Мне вот товарищ Сталин случай один рассказал. Года полтора тому назад ему одна крестьянка из Поволжья прислала письмо, жалуясь, что ее в колхоз не принимают. Ну, товарищ Сталин запросил властей — что и как? Ответили большущим постановлением — и то и се, а под конец пишут: эта, слышь, крестьянка, когда шло первое собрание о колхозе, вышла наперед, заголила подол да к президиуму с такими словами: Вот на ваш колхоз. Ну, товарищ Сталин написал снова к властям,— дескать, простите уж ей такое и примите в колхоз. А недавно получил снова письмо. Первой ударницей в колхозе стала эта женщина.
— А Лемм бы крови потребовал,— скалил Серго и тоже сурово посмотрел на Лемма.
За что это они его так долбят? — подумал Кирилл и хотел было записочкой спросить об этом Богданова, но Сивашев продолжал:
— Да. Его бы, Лемма, бумажки заели. У нас ведь иногда так бывает, бумаги торжествуют над разумом. А что ж? Бумажка написана, печать приложена, справка приколота — ну и ломай человеку голову, а в сердцевину поглядеть то ли охоты нет, то ли старость одолела.
— А может, и еще что — совсем похуже.— И Серго почему-то так же сурово посмотрел на Жаркова.
— Тоже истина, товарищ Серго.— Сивашев снова улыбнулся, показывая ряд белых крупных зубов, становясь озорным.— Ведь он, Лемм наш дорогой, совсем недавно проповедовал о мирном врастании кулака в социализм да еще — обогащайтесь.
— Но я отказался... Отказался,— взвизгнул Лемм.
— Частенько больно отказываешься. Откажется и опять на ту же тропу, как заяц.
Ага,— догадался Кирилл.— Вон тут в чем дело. Если бы я знал...
Но Сивашев снова не дал ему думать, продолжал:
— Как заяц: свернет и опять на ту же тропочку... В сердцевину заглянуть не хочет. А ведь сердцевина-то большая. Миллионы поднимаются. Кто? Да вчерашние собственники, те, у кого две души: одна душа в колхоз потянула, другая — душонка собственника — сказала: Продавай все. Гони на базар да все это — на пропой. Вот ведь что идет. Ну, а Кирилл Ждаркин тут и влопался да еще лозунг выкинул. Как это? Пей-гуляй.— Сивашев заглянул в бумаги, прочитал: — Так и записано: Пей-гуляй: однова живем. Ты что же это, товарищ Ждаркин, в самом деле, что ль, однова решил кутнуть, да и в могилку? А-а-а?
— Ну, сказывай, сказывай! — Лемм нагнулся к Кириллу. Кирилл встал и, взмахнув длинными руками, произнес:
— Да нету же...
