Удивляюсь, как я не стал отцеубийцей!
— Ну, ну, ты не воспринимай все так трагично,— успокаивал Озол.— Видишь, люди на это не так смотрят. Тебе доверили важную работу.
— А вы думаете, я не знаю, почему меня туда поставили?— усмехнулся Лайвинь.— В первую осень не каждый соглашался работать в советском учреждении. Говорили, что немцы вернутся, и кто-то, возможно издеваясь, указал на меня.
— Как это? — не понял Озол.
— Очень просто, чтобы все пальцами указывали, вон, мол, какие у них работники!
— Ты слишком мнителен,—упрекнул Озол.— Если у тебя совесть чиста, то бодро шагай по жизни и не мучь себя. Чего ты боишься — теней? Трудись честно, и я уверен, что ты вырастешь в своих глазах и в глазах людей! — Озол протянул ему обе руки.
Лайвинь не решался пожать их.
— Лучше бы вы меня прогнали,— пробормотал он, отворачиваясь.— Я не работал честно. Кроме того, я совсем мало учился. Когда Ванаг потребовал от меня отчет, то я бросил наземь бумаги только потому, что не умел его составить. Но мне было стыдно признаться в этом.
— А теперь научился? — спросил Озол.
— Кое-как научился.
— Потом посмотрим. Но, насколько я заметил, ты допускаешь другие ошибки,— Озол пытался говорить осторожно.—Вот этот же случай с маслом. Так доверяться нельзя. Как ты теперь узнаешь, кому его не зачесть в сданную норму? Это во-первых. А во-вторых, не слишком ли ты мягок с богатеями? Верно ли, что ты им разрешаешь сдавать вместо хлеба другие культуры?
Лайвинь молчал.
— Значит, были такие случаи?
— Они приходят и ноют, что мало засеяли ржи и пшеницы,— жаловался Лайвинь.
— Быть может, и в самом деле мало засеяли? — Озол пытливо посмотрел на Паула.
— Не толкайте меня на новую ложь! — Лайвинь сердито сморщил лоб.— Если бы у них не было ржи, то из чего бы они гнали это мерзкое пойло?
— Тогда чем же объяснить твою мягкость с ними, в то время как из других крестьян ты грозишься все соки выжать? — на этот раз Озол говорил резко, даже с некоторой досадой.
Лайвинь густо покраснел и пробормотал:
