В какую сторону? — гадала Мирдза и не могла найти ответа.
И у нее возник другой вопрос — правильно ли она поступила, так резко оттолкнув Эрика? Когда начался между ними разрыв? Да в то самое мгновение, когда она признала, что Эрик не герой. Отец и Упмалис доказали, что она несправедлива, рассудком Мирдза и сама это сознавала. И все же разрыв начался именно в тот день. А потом при каждой встрече пропасть между ними увеличивалась по вине Эрика, потому что он хотел, чтобы его жену ничего не интересовало, кроме их дома.
И как странно. Не будь это Эрик, а другой юноша, безразличный ей, она просто поговорила бы с ним и доказала, как неправильно отставать от времени, держаться устарелых взглядов матери и портить себе жизнь. Возможно, если бы Эрик после этого трагикомического сватовства попытался хоть раз поговорить с нею, признался бы в своей ошибке и захотел идти с нею в ногу, да, тогда их отношения, может быть, стали бы другими. Теперь она уже признает, что была несправедлива к Эрику. Но все-таки не может заставить себя любить его, потому что не может себе представить любовь без дружбы, без полной гармонии во взглядах, в образе жизни и даже в мышлении — когда люди понимают друг друга без слов. Вот это ей было неясно два года назад, когда оторванность от людей, без которых она теперь не может жить, толкнула ее к Эрику.
Пронзительный гудок оборвал размышления Мирдзы. Машинист известил, что последняя охапка хлеба пущена в молотилку. Участники толоки заторопились убрать зерно, солому и мякину, чтобы после этого собраться за общим столом. Возвращаясь из сельсовета, в усадьбу Гаужены завернули и Ванаг с Лайвинем. Их также усадили за стол, хотя они отшучивались, что не заработали права на угощение.
— В самом деле — не хочется есть,— отказывался Ванаг.— Так умаялся с Густом Дудумом,— кажется, что с медведем бороться легче.
— Что же еще Густ выкинул? — заинтересовались со всех сторон.
— Наша волость завтра могла выйти на первое место по уезду, а по республике — сразу же за дрейлинцами, но вот — семь кулаков заупрямились, как козлы, и не везут хлеб сдавать,— рассказывал Ванаг.— Им, видите ли, не к спеху, у них еще хватит времени до нового года. Я заинтересовался, почему они одно и то же, как Отче наш, твердят. Наконец выяснил, что главный-то наставник у них — Густ.
— Совсем обнаглел,— возмущался Озол.
— Как только я об этом узнал, мы с Лайвинем пошли к Дудуму,— продолжал Ванаг.— Он посмотрел на нас свирепо, как старый волк. Ему нет никакого дела до нашего соревнования с Литвой и с соседними волостями. Он этого соревнования не подписывал, и пусть его оставят в покое.
— И что ты ему сказал? — спросил Озол.
— Я не знаю, правильно ли,— немного замялся Ванаг,— я сказал ему — не будешь ты рад, если оставим тебя в покое. Оставим в покое с минеральными удобрениями, с солью, с подковами, со всем, что не растет в твоем хозяйстве. Воздвигнем ограду вокруг твоей усадьбы, живи тогда один, как барсук в своей норе.
