Я могу обойтись и без санок,— заступился Аян за Царапку.
— Не простудится. Пусть поскорее убирается отсюда.— И Есикбай угрожающе приподнялся.— Ну, кому говорят?!
Касым Царапка неохотно слез с крыши, поднял шапку и, нахлобучив ее на самые глаза, пообещал перед уходом:
— Вот пожалуюсь Туржану. Он вам задаст тогда! — И удалился, ругая вовсю Есикбая и ни в чем не повинного Аяна.
Брат его Туржан еще до войны славился буйным нравом. Месяц назад он вернулся с фронта без руки и теперь полагал, что ему позволено все.
— Я контуженый,— говорил обычно Туржан.— Я видел смерть! Я кровь за вас проливал, такие вы сякие!
И особенно доставалось от него мальчишкам. Вот почему Касым Царапка пугал нас расправой брата. Но сейчас мы никого не боялись — мы ждали новую сказку.
В этот вечер Аян вернулся к сказкам о мальчике-сироте.
— ...Он проехал, наверное, тысячу километров на уродливом жеребенке, и вдруг тот заговорил человечьим голосом: Видишь высокую гору? Она самая высокая в мире. Но мне она нипочем. У меня есть складные крылья. Надо только дождаться, когда наступит ночь. А днем даже птица не может перелететь через нее, потому что боится опалить свои крылья под лучами солнца. Гора-то вон до самого солнца, видишь? Но когда солнце сядет и станет прохладно, мы полетим. Только смотри не упади, держись покрепче и лучше зажмурь глаза. Потом я скажу, когда можно будет открыть. Так и скажу: А теперь можно открыть глаза,— понял? В общем, перемахнули они ночью на другую сторону самой высокой горы и увидели большую пещеру. Там кто-то спал у костра. Тут и живет это одноглазое чудовище,— сказал жеребенок мальчику-сироте...
Аян вытаращил глаза, посмотрел на нас так, словно увидел впервые, и снизил голос до шепота, как будто то самое одноглазое чудовище могло его услышать. Он проделал это настолько ловко, что по нашим спинам пробежали мурашки, и черный остроконечный силуэт Ешкиольмеса показался нам той самой горой, за которой храпело в своей пещере одноглазое чудовище. И холодный ветер, что дует сейчас, кажется порождением его храпа. Гора потихоньку раскачивается под этим ветром, поднимаясь и опускаясь при вдохе-выдохе, точно тундук юрты. Мы боимся дышать, дышим осторожно-осторожно, и я вижу, что вот уже никто не решается повернуть голову в сторону горы Ешкиоль-мес...
А ветер дул надсадно, иногда швыряя в лицо бог знает откуда взявшиеся горсти неприятно мокрого снега. Над аулом собрались черные тяжелые тучи, слетелись сюда со всего небосвода, нависли над домами. Залаяла собака, завыла, точно верный сторож одноглазого страшилы. Сейчас разбудит чудовище, и тогда держись,— подумал я, невольно поеживаясь.
И тут, на самом интересном месте, кто-то из ребят завопил:
— Караул!
