Но и в таких случаях его сказки всегда кончались счастливо, потому что он верил в победу добра.
И в то же время никто так не веселил нас, как все тот же Аян. К сожалению, это случалось очень редко. Но уж когда он брался за смешную сказку, чуточку улыбаясь и показывая при этом плохие редкие зубы, мы корчились от смеха, сучили ногами, захлебывались, держась за животы. И будто не шла война на земле, и наши отцы и братья в этот самый час сидели дома в тепле, живые и невредимые...
— Аян, ну еще одну... Ну, что тебе стоит,— умоляли мы, когда он умолкал.
Но сколько ни проси, больше одной сказки од не рассказывал. Он поднимался, отряхивал приставшее к шубейке сено и виновато отвечал:
— Поздно уже, ребята. Спать пора. Дома ругаются, наверное.
Нам казалось, что Аян просто ломается перед нами, набивая цену, что сочинять сказки не так уж и сложно, только нужно знать особый способ, а Аяну известен этот способ, и нам только не хватает смелости, а то и просто лень расспросить его как следует и потом самим выдумывать сказки. Но, видно, это было и не такое уж легкое дело. Аян думал, сидя где-нибудь на солнышке, а мы беззаботно катались с горки на санках и вечером, уставшие, довольные, мокрые от снега, шли на конюшню послушать, что же еще приготовил для нас наш приятель...
В награду за новую сказку кто-нибудь из ребят наутро давал свои санки Аяну — это стало обычаем. Так было вначале, и первое время мы были очень добросовестны, но потом порыв остыл. Как-то, когда подошла очередь одного из нас, он сказал:
— Знаешь что, Аян. Лучше я дам тебе сани завтра. Ты не обидишься?
—- Конечно, нет,— ответил Аян растерянно. Новый почин был заразителен. Да и кому охота расставаться с санями хотя бы на один день, когда так сверкает снег, и сани так и скользят по снегу, и ветер поет в ушах. Теперь, если Аяну удавалось хотя бы разок съехать на санях, если у кого-нибудь просыпалась совесть и он скрепя сердце говорил: Аян, может быть, прокатишься разок? — это можно было считать удачей.
Аян тащил сани на горку, но это уже не приносило ему прежней радости, и, скатившись с горы, он возвращал сани владельцу. Казалось, он и брал-то их оттого, что понимал все и просто не хотел ставить засовестившегося мальчика в неудобное положение. А потом он подолгу стоял внизу, у самого спуска, пряча посиневший от холода нос в ворот шубейки, постукивая пяткой о пятку, и молча следил за нашими забавами.
Иной раз из ворот высовывалась старуха Бапая и покрикивала:
— Эй, Аян, где ты там? Куда он делся, этот непоседа?!
