Разговеться можно добрым словом, лаской матери, рассказами отца, девичьим смехом сегодня на гулянке, драками парней и тем, что вот он, Кирька Ждаркин, пройдет по улице в новых чесанках, в лаковых калошах, с балалайкой. Ух ты-ы! Дух захватит у девок, лопнут парни от зависти, а бабы будут показывать на него:
— Глядите, Кирька обновку какую себе заработал!
Кирилл тихо рассмеялся над собой — над парнем в лаковых калошах, как-то не веря, что вот теперь ему, Кириллу Ждаркину, поручено ломать на корню деревеньку — эти чумазые улицы, извилистые дороги, родовые метки на полях, колышки, столбы с орлами, канавы,— и вселить в мужика другую радость: радость широких полотен.
Нам положено землю украсить так, чтоб она и с высоты казалась красивой. Дела много,— думает он, вглядываясь вниз.
Широкие полотна, карты, межи — длинные, пересекающие овраги, буераки, долины, разбивающие поля, разбросанные таборы с трактористами — все под Кириллом колеблется, качается, все залито весенним горячим солнцем. Кто это пел о сивке-бурке, вещей каурке? Кто это пел о сохе — матушке-кормилице? Соха — кормилица? Соха — бодливое чучело. Вот кормильцы — трактора, триста восемьдесят интернационалов, катерпиллеров. Вот кормильцы — комбайны, сорок восемь комбайнов. Вот кормилица — сила солнца, превращенная в электричество, подаваемое из урочища Чертов угол. Вот они — вехи новых городов, участки тракторной станции, шесть участков по всему району. Они стягивают к себе людей, они обносятся каменными домами, клубами, школами,— они, срывающие деревеньки, тараканье царство. Вместо шестидесяти двух деревенек — семь городов. Семь! Эх, растащить бы деревеньки, растрепать бы лохматые улицы, как бабы треплют лен, растрепать мужицкую мечту — мечту о своем дворе, о своей сивке, о своей сохе — матушке-кормилице,— и соткать новые помыслы, новые радости.
Кирилл в великом волнении — у него даже прыгает карандаш по бумаге — пишет на листках блокнота: Крой, ребята! Лечу над вами. Крой за нашу весну, бросает в окошечко. Записочки, белые, яркие на солнце, с силой отрываются от аэроплана, взвихриваются и летят вниз — к тем, кто приостановил тракторы, кто машет руками, посылая приветствия гостю,— гостю на чудесной птице, неведомому, но родному. Так надо им дать знать, что летит не чужой, летит Кирилл Ждаркин — директор, их друг, их товарищ, готовый с ними вместе поделить и горечи и радости, и если понадобится, то с ними вместе пойти и сложить свою голову.
— Крой! Крой!— кричит он и вдруг вспоминает секретаря Центрального Комитета партии Сивашева: А что он думает, когда летит над страной? Интересно бы полетать с ним и подслушать его мысли...
