— От толщины, стало быть.
— А иной тонкий, как вобла?
— От тонкоты, стало быть.
— Вишь ты, на всех не угодишь: толстый — нехорошо, тонкий — нехорошо. А далеко мы от Широкого-то Буерака?
— Тысячи три километров будет.
— Во-от ведь куда затащил... рысак-то.
К нам подошли приятели Никиты, такие же потрепанные, истасканные. Желая им доказать, что ему, Никите, все нипочем, он показал на меня:
— Мой приятель. Федюшка. Ну, чай, сколько раз я ему уши рвал... Что и говорить.
Петро бросил зайца в машину, сказал:
— Садитесь.
— Это кто? — спросил у меня Никита.
— Местная власть...
— А-а-а.— Никита ринулся к Петро.— Товарищ дорогой, слыхали мы, как вы есть тут полновластный владелец, ну и не присоветуешь ли нам, как попасть на работу? Мы безбожники, истинный бог. Креста никто не носит, хоть обыщи.
— Потом придешь,— Петро застучал рукой по аппарату на груди.— Не работает: не слышу.
Я же тихо сказал Никите:
— Никита Семеныч, сгниешь где-нибудь в овраге: поворачивай оглобли назад.
Машина тронулась.
Никита замер на месте, затем — кинулся за нами.
— Постойте! Постойте! Постойте,— он кричал так, как будто его кто-то намеренно толкал в пропасть и он кричал, просил минутку подождать, повременить, желая что-то сказать,— веское, убедительное. Возможно, в эту минуту Никита стал другим Никитой и мир глянул на него другой стороной.
— Задержаться бы,— посоветовал я, поварачиваясь к Петро.
— А-а-а,— брезгливо отмахнулся тот.— Их тут много... Как тараканы, ползут оттуда... С долины... От вас,— и засмеялся, чтобы превратить пошлятину в шутку.
Авантюрист,— подумал я о нем.— Ради зайца задержал машину, а человека сравнивает с тараканом.
Да, как потом мне рассказывали, Петро оказался авантюристом, а, в Никите в ту минуту действительно что-то переломилось, и он затосковал. Выехав на берег около Сухуми, он, глянув на темно-синюю даль моря, сжался, пугаясь огромного скопления вод, и его властно потянуло в свои края — к зеленым полям, к болотам, к извилистой, молодецкой Волге, и он затосковал. Но при народе хорохорился, прикрывая страх излишней суетливостью.
— На кой пес тут воды столько? — то и дело спрашивал он. Приятели ему на это ничего не отвечали: они сами в эти дни были как чумовые, а Никита крутил головой, как подшибленный кролик, часто поворачивался, всматриваясь в пройденный путь... и всегда перед ним стояли его новые, покрашенные фуксином оконные наличники.
