А тот поднялся, расправил невзрачное тельце и, расталкивая мужиков, направился в центр.
Вот с кем, оказывается, доведется сцепиться. Мал он, неказист. Такие они и бывают. Ну что ж, попробуем.— И Кирилл сам невольно шагнул навстречу.
— Да я жив,— сказал маленький человек.— Ты кричал: Ежели бы твой муж жив был. Жив я. Вот он. Да-а,— и потрогал шапчонку, как это делают бравые кавалеристы.— А ты не Кирилл ли Сенафонтыч Ждаркин будешь?
— Он,— ответил Кирилл.
— Бона! Вон какой ты стал. А ведь мы с тобой под Перекопом дрались. Помнишь, вестовой у тебя был, Гурок Василий? Я это, истинный бог.
— Гурок! Да нет. Что ты... Оброс как! А? Гурок! Жук!— не зная, что сказать, Кирилл вертел перед собой Гурка, рассматривая его, как рассматривают самую нужную вещь, найденную где-то в подвале.— Корка на тебе... И борода. Ой, какая борода. А нос? Нос все тот же, истинный бог. Гляди-ка.
— Гляди-ка,— передразнил Гурок.— Во что гляди-ка? Мне ведь не видать. Оброс — это так,— он потрогал черную, как лак, бороденку.— Да ведь ее можно бритвой, истинный бог,— он добродушно улыбнулся.
Вмешательство Гурка расстроило ряды полдомасовцев: они узнали, что перед ними не кто иной, как Кирилл Ждаркин, тот самый Кирилл, о котором они много наслышались за последние годы, с именем которого связаны буйные попойки, тракторные колонны, колхозы... И толпа, казавшаяся до этой единой, раскололась.
— Ну, ухач! Смело ведешь себя,— печник Якунин, улыбаясь,
обошел кругом, осматривая Кирилла, и, став рядом, вытер фартуком лицо.
— А я — Гришка Эвенкии, местный комсомол в единственном числе,— проговорил тот самый паренек, который вначале крикнул о дне отдыха, и протянул руку.— Вон кому хотели бока намять. Здорово!
— Чего ж тут здорового. Бока хотели намять, а он — здорово.
— Нет. Я говорю — здорово: здравствуй, значит.
— Ну, здравствуй, здравствуй,— Кирилл поздоровался, отыскивая Гурка.
Гурка трепали совсем неподалеку. На него налетал тот же Евстигней Силантьев, Гурок отбивался, кричал что есть мочи:
— Ты мельницу потерял, рысаков.
