Человек поет монотонно, с перерывами, видимо думая о чем-то другом, но слова песни доносятся ясно: Бродяга, судьбу проклиная, плетется с сумой на плечах. А вот и сам он — человек. Он сидит в грабарской двуколке, свеся ноги, помахивая кнутом, но вовсе не на лошадь, а так себе. На нем .пиджачок с чужих плеч. Пиджачок этот когда-то был белый, кительный, теперь чуточку пожелтел, но медные пуговицы блестят. На голове у человека пестрая кепка, на ногах полустоптанные сапоги. Рыжая борода у него поотросла и стала щетинистая, как еж. Да и весь-то он походит не то на масленщика, не то на мелкого торгаша. Вот он выехал из-за перелеска и оборвал песнь: по обе стороны дороги лежат широченные колхозные владения... И волнуется рожь колосистая, янтарная, разбрасывая во все стороны свой пряный цвет... И волнуется пшеница — пузатая, как ядреная баба. А вот и еще чудо. Поле пересекло новое шоссе. На повороте столб, надпись: Путь на машинно-тракторную станцию имени Чапаева.
— Жизнь начинается с другого конца,— проговорил он и подхлестнул рысака, серого, в тусклых яблоках, исхудалого.— Но-ка, но! — прикрикнул он, намереваясь проскакать улицей Широкого Буерака, но рысак даже не повел ухом на удар кнута.— Зачиврил,— сказал человек и свернул в сторону с дороги, в овраг, к зеленым травам.— На таком на тебе ехать — со стыда сдохнешь,— проговорил он, обращаясь к рысаку, затем распряг его, пустил на траву, а сам прилег, дожидаясь темной ночки. А когда наступила ночка, он снова впряг рысака, вывел его на большую дорогу. Но рысак, пройдя с полкилометра, остановился и закачался, готовый упасть. Тогда человек выпрыгнул из двуколки, потрогал хомут на рысаке и произнес: — Не дойдешь, чую. Ну, тут отдохни, а я до себя добегу,— и тронулся в улицу Широкого Буерака.
Он идет вдоль порядка, шмыгая ногами так, словно двигается на лыжах. Завидя огонек в доме Маркела Быкова, он решительно направился к калитке, думая:
Вывернулся, стало быть, дьявол гундосый.
Но около калиточки висела вывесочка и на ней написано: Шестая полеводческая бригада колхоза Бруски.
И Никита плотно припал к окну. Чуть спустя пробормотал:
— Эх, Захар-то Катаев как без меня поседел. И племяш тут, Кирилл Сенафонтыч...— и снова припал к окну.
В эту минуту из калитки выбрался Епиха Чанцев. Увидав человека, припавшего к окну, Епиха крикнул:
— Кто такой?
Человек отлетел от окна и примирительно, оправдываясь, залепетал:
— А-а-а! Епиха! Ну, здорово, Епиха!
