— На кровать? На кровати меня сто лет не разбудишь. А тут руки у меня устанут, голова соскользнет, я стукнусь о стол башкой и — Эх, лошадям надо месить.
— Экая божия дудка,— даже Маркел удивился.
— Я такой,— довольный тем, что удивил Маркела, с похвальбой заговорил Никита.— Я, как козявка: чуть свет — на ногах. А ты что притащился?
— Ты путь-дорогу со мной не разделишь? — всматриваясь во тьму, осторожно намекнул Маркел.
— Куда это ты?
— Во-та, аль не чуешь, что лезет? В другой стране, что ль, живешь?
— Угу! — вдруг догадался Никита, чувствуя, как с него слетела дремота.— Ты где ее прихватил... и как она — черноземом аль как?
— Чего? Земля? Слыхал, земля — мед. Да вот как до нее добраться? Одному не с руки.— Маркел передохнул.— Далеко. Да ведь собака вон у меня, кобель, к суке за семнадцать верст бегала. То собака. А мы, чай, с тобой — ого! Поедем!
— Поедем! Да давай маленько вздремнем. Лошадей я только к корму пустил.
— Да ты, голова садова,— даже рассмеялся Маркел, несмотря на то что внутри у него все бурлило,— ты чего думаешь? Землю, дескать, я где тут поблизости открыл? Не-ет. Тут земля для нас — могила. Я то тебе говорю, зову тебя... как бы толком сказать... Ну, еду я искать местность, где нет этой... коллективизации.
— Это ж куда? — свирепо заворчал Никита.— К дьяволу на кулички? А дом, лошади, скотина, загоны разделены? Ты что, угорел, что ль?
— Э-э, червяк земляной, да негодный. А еще герой японской войны: вешать нас будут, как собак бешеных... тебя в перву голову.
— Ну, это ты зря. Со зла это ты.
— Да ты сам-то помнишь, гуляли — кричал: Все по ветру развею, останусь, как трын-трава. Помнишь?
— Что-то не помнитца,— с позевотой ответил Никита.
— Гляди! — Маркел сел в телегу, подхлестнул лошадь и, стуком колес будя ночную тишь, скрылся в темноте.
— Экое непутевое время,— пробормотал Никита и только тут заметил, что в улице через каждые два-три двора в избах горит свет, а из ворот торопко выскакивают какие-то люди,
мчатся на лошадях мимо изб, мимо церкви в неизвестном направлении. Беда какая ни на есть,— спохватился он, взбираясь на сарай, и на слух — ночь была темная — стал угадывать, куда катят подводы.— Война, видно... опять война,— решил он и, схватив фонарь, выбежал на улицу, зашагал вдоль по порядку, прислушиваясь к говору людей за окнами изб.
— Ай, Никита Семеныч! Ты тож из своей норы вынырнул?
