вдруг закричал он со слезой в голосе.
— Давай уйдем стыда ради,— трогая ладошками Кирилла, проговорил дед Катай.
— Ну, валяй, валяй! — разжалобилась Елена.— Только смотри: она, лошадь-то, не палка, ее кормить надо,—и глянула на Кирилла: в глазах все такой же блеск, как и у всех баб, когда они смотрят на Кирилла.
— Я для Кирилла Сенафонтыча... да я...— Митька круто завернул меринка перед Кириллом.
Кирилл сунулся в телегу.
Да. Пир заканчивается: приходится возвращаться восвояси,— мелькнуло у него, и он, закрыв глаза, крепко стиснул ладонями голову.
Митька ударил меринка и покатил за околицу. За ним двинулись остальные, и улица наполнилась пылью, точно прогнали стадо перепуганных коров. Сначала все скакали тесно, но как только выбрались за гуменники, метнулись вразброд, обгоняя друг друга. Тут и показал себя Никита Гурьянов. Он вскочил на ноги и, наяривая кнутом рысака, обгоняя всех, свернул в сторону с большой дороги и понесся рубежом. Сделал он это с умыслом, или пьяная голова ничего не разбирала, только все рванулись за ним и, не умещаясь на рубеже, поскакали полем, выворачивая колесами, превращая в месиво сочный турнепс.
— Я тебя, как генерала: отдельно,— бормотал Митька и, зная, что меринок не угонится за всеми, пустил его по направлению к Брускам большой дорогой.— Ты, Кирилл Сенафонтыч, то пойми: люди, как репьи в лошадиный хвост, в жизнь вплетаются, какая она ни на есть. У меня вот, к примеру, плетень развалился. Думаю: На кой его мне пес! Без плетня-то еще лучше: всех видать. Нет, занозит: охота плетень поставить. И леску хочу у тебя попросить, хворостку. Зря у вас на Винной поляне валяется... А? Возьму я?..
— Эй! Иди. Отец зовет. Кирилл поднял голову.
Они были уже на Брусках.
Еле уловимая синяя испарина ползет по Заволжью, над Волгой, а старый парк тих. Залитый струями осеннего солнца, он тих и покорен осени: она снимает с него пожелтевшую листву, усыпает ею подножья берез, дубов.
А на краю парка, на дорожке, ведущей к домику Степана Огнева, стоит Стеша. Спрятав руки под фартук, она говорит, точно обращаясь к кому-то другому:
— Эй! Иди. Отец зовет.
— Меня, что ль?— спросил Кирилл.
— Нет. Меринка вон Митькиного,— ответила Стеша и направилась в глубь парка.
Шагая за Стешей, глядя на ее покрытую загаром, усыпанную пушком шею, Кирилл в тоске подумал: Она уже не зовет меня по имени.
— Уезжаю,— вполуоборот кинула Стеша.
— Куда?
— Уезжаю.
— Слыхал. Куда?
— В Москву... А ты тут останешься... с этой...
— С кем? — передохнув, спросил Кирилл, предполагая, что она уже все знает про Ельку.
— С Машей... по соснам будете...
— А-а-а. С Машей — нет, — тихо перебил ее Кирилл, зная, что с Машей у него ничего такого не было, за что его можно было бы упрекнуть, и одновременно как-то радуясь тому, что Стеша ничего еще не знает об Ельке.
— И врешь: я же видела.
Ага! Вон она почему так,— подумал он и, шагнув вперед, беря Стешу за плечи, проговорил:
— Зря, Стеша!
