И все же они сложны, пока в человеческом сознании живет ветхозаветный Адам, который все нашептывает — дери с другого, сколько можешь. Тень поместья еще затмевает сознание крестьянина. Помещик был грабителем, помещик забирал у крестьянина землю, мучил его предков, а его самого обрекал на полуголодное существование. И если помещик забирал у крестьянина землю, то срубить в лесу имения бревно, накосить на барском лугу травы — не преступление. А потом, когда помещичьи леса стали называться собственностью государства, они в глазах крестьян остались такими же никому не принадлежащими лесами, и даже самый строгий ревнитель частной собственности не считал кражей — спилить сосну в казенном лесу.
Вот почему надо бояться, чтобы на общее добро люди не смотрели как на бесхозное, от которого можно урвать — тайно обмолотить зерно, накосить травы и клевера для своей коровы. Надо перевоспитывать людей, наряду с подъемом материального благосостояния поднимать сознательность людей.
Вечером Озол поделился с Олей и Мирдзой впечатлениями от своего разговора с Пакалном.
— Я, право, все время думала, что Пакалн не отстанет от нас,— Мирдза чувствовала себя разочарованной.— Он всегда был отзывчивым на все новое, поворчит, но без всякого умысла.
— Да, вступление Пакална помогло бы кое-кому быстрее решиться. Я думаю о Лидумах...
— Ну, уж Эрик-то не пойдет в колхоз! — раздраженно воскликнула Мирдза.— Скорее забором обнесет свою землю!
— Не слишком ли ты плохого мнения о нем? — спросил Озол, пристально посмотрев дочери в глаза.— Не ударилась ли ты из одной крайности в другую?
— Зачем мне это нужно?—Мирдза поморщилась.
— Зачем? Иногда это нужно для того, чтобы доказать себе, что поступил правильно, допустив резкость к человеку. Особенно если полюбил другого.
Мирдза порывисто вскинула голову и удивленно взглянула на отца. Неужели он о чем-нибудь догадывается? Да о чем же? Она снова не хотела себе признаться, но перед глазами мелькнуло знакомое лицо со шрамом, и она поняла, что зря отрицает это и играет в прятки.
— А если я поняла, что ошиблась, приняв за любовь чувства недолговечные, ненастоящие, то разве надо лицемерить? — спросила она, выдержав взгляд отца.
— Нет,— покачал Озол головой.
