И в эту минуту совсем недалеко от него, по правую сторону за камышом, что-то заплескалось, потом белое пятнышко метнулось через камыш, и Кирилл впервые за свою жизнь увидел купающуюся дикую утку. Она высоко подняла крылья, разводя ими, потянулась, покачиваясь, затем сунула голову в воду и, вся изгибаясь, вздрагивая, окатилась, брызгая во все стороны, смывая с себя пыль полей, замирая, нагибала голову, вытягивая шею, всматривалась круглыми глазами в ту сторону, где стояла лодка, и, очевидно не замечая опасности, снова принималась купаться, бурно плеская водой, как плещется девка, вошедшая на заре в реку. Вот она, ударяя грудью о гладь озера, ныряя, вся извилась, чуточку подпрыгнула и снова потянулась, замахала крыльями, обдувая себя свежим ветром,— сытая, довольная.
Ой, какая! Бить надо, бить,— Кирилл заторопился, вскинул ружье, сажая утку на мушку. Ружье заходило в руках.— Так промажешь, промажешь,— начал он утихомиривать себя, но тут же снова, испугавшись, что утка может уйти, вскинул ружье и спустил курок...
Грохнул выстрел, и листья кубышек, изрешеченные дробью, вздыбились.
— Есть,— прошептал он и, забыв наказ Богданова, двинул лодку на противоложный берег.
Там, где взъерошились изрешеченные дробью листья кубышек, утки не оказалось, а он был вполне уверен, ждал: вот она лежит, широко раскинув крылья.
Как же это, как это я? — с досадой подумал он и в эту минуту понял страсть охотника: ему и потом часто мерещилась утка с распущенными крыльями, похожая на купальщицу со вскинутыми руками, она снилась ему — эта утка с яркими, как белые лилии, пахами — и тянула его на озеро, в камыш, в прикрытие.
Подъехал Богданов, остервенело ругая его:
— Чего тебя, черта, вынесло? Сказано было — не трогайся с места. Охотничек!.. Что? — тише заговорил он, заметив Кирилла, застывшего в лодке, глядящего в одну сторону поблескивающими глазами.
— Как же это я, а? Как же это? — бормотал Кирилл.
— Ушла? А ты не баловался бы... а то бормочет чего-то и спичкой тоже. Что за игра на охоте!
— Завтра поедем. Непременно завтра,— решительно заявил Кирилл.
В следующую ночь, о чем немало жалел Кирилл, им не пришлось сидеть в камышах: события в Полдомасове сорвали их с болота Брусничный мох, куда они приехали для установки торфяных машин и осмотра бараков.
Вести о событиях в Полдомасове шли с разных сторон и были противоречивы. Одни утверждали, что полдомасовцы поднялись сплошняком, двинулись на соседние села, всколыхнули их и направились на Илим-город, намереваясь соединиться с полком Красной Армии и всем вместе пойти на Москву, чтобы там предъявить Совнаркому свои мужичьи требования. Говорили: во главе движения стали Плакущев, Илья Гурьянов, Петр Кульков. Но Петра Кулькова Кирилл только вчера поздно вечером видел за шестьдесят километров от Полдомасова, на станции Нессельроде, и это одно уже опровергало первую версию.
Вскоре пришли новые вести, более похожие на правду: полдомасовцы действительно поднялись, разгромили колхозы, убили бывшего председателя колхоза Алешина, развели лошадей по домам, тем и ограничились, однако всюду на перекрестках дорог выставили дозоры — мужиков с кольями, вилами, решив никого не впускать и не выпускать из села, а во главе движения стал вовсе не Плакущев, и не Илья Гурьянов, и не Петр Кульков, а Яшка Чухляв.
— Этот откуда вынырнул?
