Камни падали в воду, булькали... Очевидно, совсем недалеко взорвали скалу. Стало быть, это и слышались голоса тех, кто рвал скалы. А им совсем незачем спускаться на полянку, где лежит скрученный веревками, с накинутой петлей Кирилл Ждаркин. Незачем!
— Люди-и-и! Не могу-у! — прокричал он всем телом, безголосо, рванулся, и не могу встало перед ним, танцуя во тьме огромными разбитыми буквами, затемняя полянку, предполагаемых людей на скале, взрывы, весь мир, и он покатился в пропасть, еле-еле слыша отдаленный говор людей, видя блеск фонарей, совсем не понимая, что это: бред или явь.
Поздно вечером, бегая из угла в угол по своему кабинету, все еще вздрагивая от волнения, Богданов резко бросал человеку в военной шинели:
— Чего вы тут смотрели? Или ваше дело ловить вора, когда он с ворованным на базаре появится? Нити еще не все распутаны? Кой черт в ваших нитях, когда плотину было сорвали? За такие штуки к стенке надо. Вас к стенке... Понимаете? Рубин? Нет. На Рубина вы мне и не намекайте.
Вы ж видели, как он один пошел, чтобы открыть запасной люк, спасти плотину и погибнуть самому.— И Богданов вспомнил Рубина, шагающего по плотине, с руками, затисканными в карманы брюк. Плотина дрожала от ударов, а Рубин шел, не оглядываясь, чуть согнувшись, и ветер трепал его седоватые волосы.— Рубина не трогайте — прошу вас. Я с ним сам... Как-нибудь сам. Вы мне прожужжали все уши: на строительстве сплошь рвачи, вредители, люди, сбежавшие невесть откуда, все тащат, коверкают. Чудак! Увидав, как человек тащит с площадки доску себе на землянку, вы уже воображаете черт знает что. А того не видите, как это люди при таких морозах прожили в землянках, не бросая работы. Вы, батенька мой, забываете: площадки — университет. Смотрите-ка,— загорелся Богданов,— как они защищали плотину. А-а! Ни на одном капиталистическом предприятии этого не может быть. А здесь защищали плотину — себя защищали, спасая строительство, а это — главное, основное. В этом наша сила... А вот и товарищ Рубин,— проговорил он, когда, постучавшись, в кабинет вошел Рубин.— Вы простите меня,— обратился он к Рубину, косясь на него.— Я там с вами погрубил... Видите ли... Да... Но вы понимаете меня?
— Я вас понимаю, Федор Васильевич,— сдержанно ответил Рубин, уже причесанный, выправленный, аккуратный во всем: в ответах, в движении, походке.— Мне горестно: я сорвал у вас отпуск.
— Пустяки... Пустяки... Стоит ли говорить. А кстати, где у нас товарищ Ждаркин? Почему его на плотине не было?
Через несколько минут Богданов с отрядом людей рыскал по болотам, отыскивая Кирилла. Они его нашли на полянке, плотно привалившегося к ольховому пню.
Все это знала, слышала, видела Маша Сивашева: она, как врач, боясь, что с Богдановым может что-нибудь случиться от волнения на плотине, сидела в кабинете, следя за ним, а когда он кинулся на поиски Кирилла, она не отстала от него.
И вот уже четвертый день она дежурит в палате у кровати Кирилла, напряженно всматриваясь в его лицо — опухшее, с искусанными губами, перевязанное марлей, с глубокой складкой на лбу. За несколько дней перед этим она встретилась с ним в Илим-городе и тогда совсем не заметила серебристых завитушек, а вот теперь они выступили на висках, с каждым днем все больше ширятся, ползут кверху, как иней на стекле в морозное утро.
— Маша,— спрашивал он ее там, в Илим-городе,— объясни мне, пожалуйста, вот что. Ты о событии в долине Паника знаешь? Так после в лесной сторожке был суд. Допросив всех, мы ввели агронома Борисова из Полдомасова.
