Значит, я старушкой становлюсь: двадцать лет,— села против него и ликующе уставилась в его грустные глаза.
Ей двадцать, у нее зуб мудрости растет, а мне пора новые вставлять,— подумал тогда Богданов, и теперь, глядя на Кирилла Ждаркина и Стешу, добавил: Великое дело — молодость.
Стеша, перепуганная ливнем, долгое время лежала в отшибе от Кирилла, затем, когда все промокли, смиряясь перед ливнем, она, приподнявшись на локте, подползла близко к Кириллу и положила свою голову на его огромную руку. Кирилл весь вспыхнул и замер, боясь двинуться, произнести то слово, которое ему хотелось сейчас тихо на ухо сказать ей.
Живет с ней,— тепло подумал Богданов.— Хорошая пара.
Земля после ливня сочилась, дымилась испариной, как загнанная лошадь, а в долине реки Атаки еще лежали белые туманы. Они лежали неподвижно и рвались только по краям, клочьями цеплялись за выступы скал, как дым в морозное утро. Туманами были завалены болота, ущелья, реки,— отчего и горы казались маленькими сопками. Но вот туманы встряхнулись, словно огромные белые вспугнутые птицы, рванулись ввысь, тогда перед группой людей на изволоке открылась картина слияния рек у горы Лошадиная голова, и люди снова увидели человека на салике. Человек, очевидно, только что пробудился ото сна. Окруженный дрожащей синевой, став на колени, он зачерпнул ведерком воду в Атаке, осторожно поставил его на дымящийся маленький костер и занялся кухней.
Человек на салике плыл с верховья, из глухих лесов, куда совсем недавно от грохота, шума, взрывов сбежали его соплеменники следом за медведем и белкой. Одинокий человек, связавший четыре бревна — салик, плыл оттуда.
Он раскосыми глазами смотрит на скалы, на воду, на салик, на солнце, прислушивается к далеким глухим взрывам и ничего не понимает.
Вот когда-то — когда? всего год тому назад! — когда-то тут на скалах прыгала шустрая, с хитренькой мордочкой белка, бродил бурый неуклюжий медведь. Кто сказал — медведь неуклюжий? Человек на салике хорошо знает: медведь проворен, как хорошая лайка. И стояла тут такая тишина, что, слушая ее, всегда хотелось спать или петь тихие, монотонные песни, напоминающие крик иволги, одинокого филина. А теперь медведь ушел, ушла и белка в глубь далеких хребтов. Вместо медведя и белки пришел динамит. Это он там — далеко у подножья горы Адарлы — охает, как шайтан. Это он рвет твердые, как роговая кость лося, скалы адамита, прогрызает пещеры, туннели, расчищая путь для чугунки — парового коня с огромными ослепительными глазами. Динамит подбирается к священной горе Темиртау. Пришедшие люди хотят добраться до сердца Темир-тау и плавить из него копыта для парового коня, устлать ими долины, разбитые вдребезги скалы,— скалы, по которым человек всегда отыскивал путь к медведю и белке.
