Первый раз его вытолкнули, и он, второпях надевая пиджачишко, ничего не понимая, не спрашивая, вместе со всеми кинулся на площадь, но, добежав до первого переулка, свернул на гуменники, с гуменников — к себе под сарай, потоптался и снова метнулся на площадь, не находя места, пристанища, и теперь, третий раз выскочив со двора, нарвался на Гурка.
-А я не пойду. Не пойду. Режьте меня — не пойду,— упираясь ногами в землю, Гурок старался вырваться из цепких рук своих же соседей.— Не пойду. Кровь за что проливал?
— Гурок... Милай! Гурок,— начал уговаривать Якунин.— Да ведь и мы... и мы проливали... Что она нам — мачеха? Советская власть — мачеха нам? Рази мы... Ты иди... Всем так уж всем.
— Ну!.. Пустите! Пустите, говорю. Контры! — рвался Гурок. От натуги у него глаза налились кровью, в животе поднялась тошнота, словно кто ему на грудь надавил коленкой.— Пустите! — хрипел он.— Пустите... контры!.. Татьяна!.. Наган!
— Чего с ним канителитесь? — Из толпы вынырнул Яшка Чухляв и опустил перед собой, касаясь одним концом земли, короткий дубовый кол, словно измеряя его длину, затем взмахнул и, ухнув, изо всей силы ударил вдоль от лба к затылку по голове Гурка.
— Что-о ты-ы! — Гурок икнул и, упав в ноги Якунину, зацарапал пальцами землю.
Якунин с омерзением сбросил с коленки шлепок вязкого мозга и, весь трясясь, кинулся на Яшку.
— Здря! — сказал он, не выговорив зря.— Чей будешь?
— Колоярский,— оробев, соврал Яшка, готовясь ударить и Якунина.
— Колоярский? — Якунин передохнул и быстро затараторил, путаясь, не находя слов: — Колоярский... Колом... действовать научился. Колом,— и, положив ладонь на грудь, зачесал ею, точно внутри у него все разрывалось.— Чужому народу волю свою... бараны,— и, склонив голову, начал дергать челюсть так, будто в нее неожиданно вонзилась заноза.
Такого его, Якунина, втиснули в круг и, подталкивая, срывая с него куртку печника, боясь и ненавидя его, как свидетеля расправы с Турком, потянули за собой, навстречу бабам.
Бабы шли из церквушки, неся иконы, хоругви, горланя за Пелагеей Кульковой: С нами бог и вся сила его. Бабы, мужики, ребятишки, иконы, хоругви — все смешалось в один поток, а вокруг буйствовали, рвали на части колхозное добро, уводили лошадей, растаскивали плужки, телеги, колеса, хомуты, ломали загороди, разбивали стекла в кооперативе, горланили пьяные разудалые песни. А на колокольне стоял Илья Гурьянов и вместе со сторожем бил в колокол, не давая опомниться, остановиться тем, кто носился там, на земле,— на земле, которая, казалось, истекала кровью, жгла подошвы.
В этом буйном потоке потерял голову даже Якунин: он рубил топором железные обручи керосиновых бочек, приступки, двери кооператива, рубил, жмурясь от страха, ожидая — вот кто-нибудь всадит ему топор в спину, тогда на спине хрястнет позвоночник со скрипом, как череп Гурка.
