Потушить его надо и зажечь наш — колхозный,— говорил Кирилл, слово в слово повторяя то, что несколько дней назад сказал ему Богданов.
— Еще не знаю, кто чудак. Маяк! Нашел какой-то маяк,— Бритов нервно засмеялся.
Шилов легонько толкнул его в бок, предупреждая:
— Эй, помалкивай: член ЦИКа.
Кирилл, стараясь не обращать внимания на насмешку, продолжал более повышенным тоном:
— Вот почему вовремя надо было ликвидировать эти маяки, как ликвидировали мы их в Широком Буераке.
— Это так,— более спокойным тоном произнес Бритов.— Так, товарищ. А церковь есть маяк?
— Маяк.
— Ну, вот правда. Мы церковь на клуб повернули. А корова есть маяк? Баба за коровий хвост уцепилась. Куры есть маяк? Мы кур собрали, инкубаторы заложили, сразу тридцать тысяч цыплят вывели — в один присест. Вот колхозная клушка.
— Это ладьи, на которых миллионы стремятся к маякам,— ответил Кирилл, еще не зная, к чему клонит Бритов.
— Действительно. Раз надо тушить маяк, стало быть, надо и ладьи разбить. Так, не так ли?
— Убрать, а не разбить,— поправил Кирилл.
— А они, мужики, сами разбивают. Они всю рабочую страну хотят на голодный паек посадить.
Кирилл задал вопрос:
— А у вас этих маяков много?
— Кулаков? Сплошь,— решительно ответил Бритов, забыв, что говорил раньше.
— Эх, хватил! Это, видно, и взбудоражило село: всех под одну гребенку замели.
— Вы суньтесь, суньтесь только,— чуть не плача от досады, проговорил Бритов: он еще не знал, почему с таким трудом сколоченный им колхоз — колхоз, о котором трубили все газеты, как о примерном,— почему он теперь разваливается с такой неудержимой быстротой.— Вы суньтесь, суньтесь только,— он показал рукой на село.
