— Ругаетесь?— спросил Плакущев, чувствуя в себе все ту же щемящую неясную тоску.
— Ругаться стали. Это так... Внутри у себя ругаться стали. А что? Целковый жалко на сторону пустить. Да и Петька говорит: принять ежели кого со стороны, могут прикрыть за наем чужого труда. Племяшей собрали, сирот. У них отцы-матери в голодный год на могилки отправились. Ну, чай, крест носим!— загремел Иван, тараща глаза.— Вон: из жалости держим. Да все нехватка рук. Вот беда-дела.
— А народ у вас тощой,— заметил Плакущев, отыскивая причину щемящей тоски.
— Тощеватый. Покою нет... Лошадь и та край знает. А у нас — лето в поле, а зимой делов по уши, да еще...— Иван намекнул на то, что Петр зимой отправляется с сыновьями на Северный Кавказ, закупает там волов на мясо, гонит их в Москву, сдает часть кооперации, а большую — перекупщикам.— А теперича,— зашептал он,— Петька такое дело придумал: лошадей бьет не есть числа, в Москву мясо везет, а оттуда хлебец печеный гонит вагонами в те места, где нужда в нем. И как только ухитряется! Пролаза, каких свет мало видел.
— Ты об этом помалкивай, пожалуйста,— Плакущев даже перепугался такой откровенности Ивана.
— Да ведь я только тебе. И большую деньгу на днях Петька приволок — червонцев мешок. У меня аж охота к ним пропала: много больно. Рупь я вон вижу — ценю, червонец ценю, а ежели мешок их, так у меня внутри — бумажки, мол. И ты, чай, поди, мешок загреб? Нет?— спросил он, заметив, как Плакущев сердито замотал головой...— Ну-у? А я ведь думал, он с тобой вместе. Я ведь дурак дураком в таких делах... А вот и курица. Дорогие нонче куры,— добавил он, глядя, как старуха вынула из печки курицу и поставила на стол.— Садись, гость дорогой,— пригласил Иван и, разорвав несгибающимися пальцами за ножки курицу, будто воробья, положил ее перед Плакущевым.— Ешь, Петьку жду. Телеграм прислал со станции — выехал. И за это я его ругаю: денег ведь телеграм стоит. Целковых полтора, поди!— гаркнул он, и Плакущев снова дрогнул.
— Ну и голова же ты!— засмеялся он, чтобы скрыть свой страх перед Иваном, перед его огромными ладонями, перед его басом и перед удивительно детскими голубыми глазами в зарослях волос, перед всем им — нечесаным, покрытым землей!— Ешь. Чего на меня глядишь? Чай, я не невеста! Ешь,— и подвинул курицу.
— Это тебе. Нам курицу не полагается: свои увидят, тогда пропадай. Мы мясо...
— Да что ты?— удивился Плакущев.— Неужто уж хозяину и нельзя послаще поесть?..
— Мы мясо,— продолжал Иван,— в большой праздник едим... да и то я всегда норовлю коровью голову купить: она сходнее... А вот и наша агитаторка явилась.— Он поднялся навстречу жене Петра.— Петька где?
