Этот — жулик первосортный. Он те уж на лошадь не сядет, с земли не сойдет. Никита и его хорошо знает. Знает, что Петр Кульков недавно служил лесничим и охранником вод, а теперь взялся за лошадей. Он ленивую лошадь выхаживает по-своему: привяжет ее в сарае к перекладу и, поливая водой, порет в три кнута до тех пор, пока она не заплачет. Лошади плачут тоненьким голоском, как щенята. Вот какой гусь Петька Кульков, кривой пес. Вон он ходит, примеряется, высматривает, как коршун. Цоп — и пошел писать. Продай-ка ему рысака — он катнет на нем в город да сотенки три и зашибет. И чего Плакущев надумал продать рысака? Боится: Кирька Ждаркин отберет. Но ведь расписка на рысака у Плакущева.
— Фигу получит Кирька! — бормочет Никита, выпрягая рысака, ставя его в ряд с другими лошадьми.
И не успел он по-настоящему оглядеться, почесать руки, как его окружили. Тут были и шаромыжники, они налетели, как галки, и просто крестьяне из других сел — вихрастые, чумазые, с большими руками, и причесанные, прилизанные — знатоки лошадиных пород.
— Продаешь, Никита Семеныч? — спросил Петька Кульков, издали, одним глазом рассматривая рысака.— Кирьки Ждаркина рысак? А?
Экий пес — все знает! — в тревоге подумал Никита и закричал:
— Был его, да быльем поросло. Он и без рысака хорошо скачет. Третью жену менять надумал.
— Та-ак? Стало быть, Плакущеву рысак перешел? Зачем продаете? Видно, болезнь у него какая есть? Сап?
— Ты мне удочки не забрасывай,— разозлился Никита.— Сапов там не наворачивай. Не на того напал. Конь как яблочко.
— И яблочко внутре бывает с червячком.— Петька Кульков подошел к рысаку и, врезаясь пальцами в мякоть, что есть силы провел ими вдоль хребта.
Рысак не шелохнулся. Только легкая дрожь прошла по всему телу да напряженней навострились уши — серые, с черными каемками.
— Хребтюк крепкий,— сказал Петька Кульков и начал осматривать рысака, как врач рекрута. Он посмотрел копыта, грудь, измерил расстояние между передними ногами, определяя бег рысака, затем отвернул гриву, пересчитал там иверни и не стерпел: — Да-а. Рысак на белом пироге рос. Сколько?
Укупит еще, пес кривой,— перепугался Никита и крикнул:
— Тебе не продам. Пускай в хрестьянские руки идет. Была бы жена молодая, ее бы за него не пожалел. Вот что.
— Чай, женись на молодой. Нонче раз-раз — в квас.
— Дуровину плетешь, дуровину,— оттолкнул его Никита и, расчесывая хвост рысаку, опешил: толпа около рысака растет, торг на новом базаре приостановился.
— Что же,— сказал, немного подумав, Петька Кульков и закричал: — Ежели Плакущев продает своего коня, распродается, так сказать... то, стало быть... делать нечего: каюк пришел!
И молва о том, что Плакущев — из Широкого Буерака — распродается, поползла по базару, по конным, коровьим рядам, спугнула тех, кто еще сомневался, кто находился на распутье. И вот хлестнул торг, и цены, как лавина с гор, скатились вниз, за бесценок — пятнадцать — двадцать рублей голова — шаромыжники рванули лошадей, уводя их на постоялые дворы, чтобы убивать их там и засаливать в больших деревянных пузатых чанах.
