Тонкая, сухая, с перетянутой талией, как оса, Пелагея, жена Петра, присела на лавку и, ни к кому не обращаясь, возбужденно проговорила:
— А на селе чего делается!
— Что так?— Плакущев вытер губы и, не в силах сдержать дрожь, крепко вцепился руками в крышку стола, посмотрел в упор на Пелагею,— она напомнила ему монашку из монастыря Лаврентия на реке Иргизе, куда в былые годы он заезжал для отдыха души. Там встречались вот такие тонкие, изворотливые, злые в постели.— Что так?— переспросил он, отрывая глаза от густых вздрагивающих ресниц Пелагеи.
— Бабы развоевались — удержу нет: Бритов коров на мясо забрал.
— Тебе в мир надо идти... в мир,— Плакущев повернулся к Ивану.— В миру ум свой показать, в миру. Понимаешь? Вот за мной и за ней иди.— Он дотронулся до плеча Пелагеи и оторвал руку, точно обжегся.— В миру,— и, отодвинув от себя начатую курицу, вышел из избы, чувствуя в себе все ту же тоску.
Тут, на воле, перед ним ярко всплыло прошлое: Волга, купеческие пароходы, монастырь на реке Иргизе, енотовая шуба, рысаки, и вот он сам шагает по улице Широкого Буерака — он, Илья Максимович Плакущев, старшина.
— Да... в мир надо идти... в мир всех звать, поколь сил хватит,— прошептал он, направляясь в Полдомасово. Коль щенок кидается на мать свою — грызет его мать, коль сын поднялся на отца — уничтожай сына, чтобы содому-гомору не было. Тот, кто вертеп на земле создает, ему пощады нету. И никогда Плакущев с такой злобой не думал о Кирилле Ждаркине, как вот теперь — в минуты шемящей тоски.
В Алае в райкоме партии о событиях в Полдомасове знали не больше того, что уже знал Кирилл Ждаркин. В райкоме он застал Шилова и нескольких членов партии — растерянных, сумрачных. Шилов сидел на своем обычном месте — за столом у окна,— смотрел на базарную площадь, на буреющую лужайку и шептал, как старичок, отживший свой век.
— Ты чего колдуешь? Эх, властитель!
— Да ведь смотри, что творится,— Шилов встрепенулся, поворачиваясь к Кириллу.— А в Никольском, говорят, секретаря комсомола убили, в Городне милиционера живьем в землю закопали.
Лицо Шилова одрябло — щеки повисли, нос вспух, стал похож на лежалую репу, а глаза ввалились, ушли под лохматые брови.
Старость, что ль, его одолевает?— с неприязнью подумал Кирилл.
— Экий ты! Говорят, а ты и уши развесил.
