— Да...— пробурчал сам.
— Рожь да пшеницу надо беречь.
— Да, уже свиньям скармливать не будем.
— Что там свиньям... Власть потребует,— сказала Ирма. Сам ничего не ответил.
— Я думаю, что ржи надо будет сдать только несколько пур,— продолжала Ирма.— Пусть берут овес. Чем он плох? Из овса тоже крупу делают, и лошадей кормить можно.
— Они с этим не согласятся. Потребуют рожь,— проворчал Думинь.
Наступило молчание.
— А если мы скажем, что ржи нет? — рассуждала Ирма.
— Не поверят. Будут стоять у машины и взвешивать.
— А если мы возьмем, Петер, да обмолотим украдкой? В сарае. Пусть остатки машиной молотят. Скажем, что рожь у нас в поле осыпалась. Нам, мол, эти ваши бригады не помогли, много ли своими силами уберешь. Ты — инвалид, у меня дети на шее, да еще Алвите лошадью и машиной помогли.
— Можно и так,— согласился Думинь.
— Нет, на самом деле,— подбодряла Ирма.— Разве не сумеем по ночам обмолотить? Поднимем и Алвите. Этих, пожалуй, нельзя звать,— она кивнула в сторону людской, где жили постояльцы.— Они-то еще ничего, а вот девчонке я не доверяю. Начала якшаться с Мирдзой Озол.
— Но как провеем? — усомнился Думинь.
— Уж как-нибудь,— успокоила Ирма.— Когда девчонка эта уйдет на танцульку. Ведь для базара невесть какой чистый хлеб не нужен.
На следующий день началась жатва. На каждом поле собиралось по десять — пятнадцать человек с несколькими жнейками. Десятидворка, к которой была прикреплена Мирдза, вызвала на соревнование бригаду Эльмара Эзера, и никто из них не хотел уступать. Мирдза уже было сочинила частушки, в которых высмеивалась отставшая бригада Эзера, но обе бригады закончили работу в один и тот же день, и спеть частушки так и не пришлось.
К Озолу, словно в штаб, поступали сводки об уборочных работах. Сельсоветы также соревновались между собой, хозяйства, к которым был прикреплен Лауск, наверняка победили бы, но подвел Густ Дудум. Большую часть ржи он сжал, но все же около полпурвиеты оставалось на корню, не помогали никакие напоминания.
— Как это ты, сосед, позволяешь хлебу осыпаться? — спросил Лауск, зайдя к Густу.
— Это мой хлеб, а не твой,— резко ответил Дудум.
— Пусть и твой, но разве поэтому ему надо пропадать? — спокойно ответил Лауск вопросом.— У меня, постороннего человека, и то сердце ноет, как же ты сам можешь на это смотреть?
