Но если это надо, я отвечаю: мы хотели, чтобы все население ополчилось против партии, против советской власти, и, стремясь к этому, мы никого из данного села не щадили — ни бедняка, ни середняка, ни даже кулака. Ни один из местных кулаков о нашем плане не знал, а если кто из местных хотел принимать активное участие в нашей деятельности, мы его перебрасывали в другие села, в другие районы. Вы стремились реставрировать капитализм? — задал мне вопрос следователь. Отвечаю: Да, мы, собственно, в первые годы революции шли с пролетариатом гак же, как шел кулак вместе с крестьянством против помещика. Но то, что создала партия большевиков, было чуждо нам, не являлось нашим идеалом: мы стремились, прогнав помещика, занять барские хоромы и жить в них на правах таких же бар, а пролетариат строит свои хоромы, свои колхозы, свои заводы... Вот я сказал все. Я разоблачен, раздет, и политическая жизнь моя кончена. Но я еще надеюсь, что рабочее государство мне, как политическому инвалиду, даст возможность дожить жизнь и исправить свои ошибки.
Имей в виду,— писал в особой записке Сергей Петрович Кириллу: — Жарков главных не открыл, а так откровенно говорит о себе только потому, что хочет выторговать себе жизнь: авось, дескать, сжалятся. Нет. Хватит. Жалели. Ты погляди у себя на строительстве. Там обязательно есть союзники Жаркова. Имей в виду, что банда Жаркова все дела свои вела под флагом партии, но чуточку левее. И дураки считали их своими.
И Кирилл вспомнил: ведь не так-то давно кто-то убил Шлёнку на берегу реки Алая, не так-то давно кто-то по пути в урочище Чертов угол сбил с лошади самого Кирилла и накинул ему на шею петлю... кто-то поджег торф... Этих людей до сих пор не открыли... А открыть их надо во что бы то ни стало...
Да, вот что произошло до пожара на торфянике. А сейчас два человека уходили от пожарища. Они ползли через спутанный кустарник, продирались сквозь сосенки, по пояс утопая в тине. Иногда они приостанавливались, чтобы передохнуть, но огонь быстро настигал, кидался на них, как буран. Огонь бушевал, потешался над людьми, над их усилиями. Огонь шел с ревом, словно гигантский бык, ломая, коверкая все на своем пути, громоздя костры, осушая болота, превращая их в тинистые ямины...
...Два человека уходили от пожарища, а с ними вместе убегали и звери: неслись шустрые, с крысиными глазами лисы, прыгали зайцы, мчались, как сорвавшиеся с цепи, волки, и неуклюжий, словно с подбитым задом, ковылял медведь. Иногда он взбирался на поваленную сосну и с тоской посматривал в сторону пожара.
Уже светало, когда Богданов заявил, что он не в силах двигаться дальше, и тут же свалился в болото.
— Эх, Богданыч, рано ты,— проговорил Кирилл и хотел его взвалить себе на плечи, но тот запротестовал:
— Нет. Я сам. Я сам.— Но сил подняться у него не было, и он снова повалился.— Слушай, Кирилл. Ты иди.
