Доконать хочешь!
— Не лапай,— резко произнесла она, сбрасывая его руки с плеч, и быстро побежала вверх по лесенке.— Подлец! Кот!
— Ой, что ты, Стешка!— И он тут же улыбнулся, поняв, что так говорит она от обиды на него.
Степан Огнев сидел в кресле, сплетенном дедушкой Катаем. Больная рука безжизненно лежала на коленке, репчатое лицо было стянуто набок, а в глазах — тоска, бессилие что-либо сделать с собой, со своей немощью.
Кирилл долго стоял в дверях и смотрел на него. Степан повернулся к столику, достал оттуда тетрадку и, написав что-то, подал Кириллу.
Глохтишь,— прочитал Кирилл и тут же сам написал: Да. Пю. Он хотел было подать тетрадку Степану, но, прочитав написанное, задержался: Что. это такое пю? А как же надо написать пью?— подумал он.
Но Степан вырвал у него тетрадь, прочитал и тоже в недоумении посмотрел на него, затем снова написал:
Что это за пю? Китаец, что ли?
Глохтить умеем, а как написать — не умеем... вот видишь, получается пю,— ответил Кирилл и, сгорая от стыда, круто повернувшись, вышел из домика.
Он шел напрямик в гору, твердо ступая на землю, на пожелтевшие травы, ломая сухие прутья березы, и бурлила в нем непомерная обида на себя, на коммунаров, на Степана Огнева, на Стешу, на весь свет.
Пьяный ты, пьяный... проспаться бы тебе,— уговаривал он себя, но обида не умолкала, и он, поправляя фуражку, нечаянно рукой притронулся к щеке — по щеке катились слезы.— Экий дурень... слюнтяй.— Он засмеялся и приостановился
В парке на поляне буйствовали гуляки, толпясь около Никиты Гурьянова. Никита, встав на старый пень, размахивая бутылкой, доказывал:
— У вас что! Что за порядки? В Китае — вот порядки. Там замков нету. Все настежь! Зато по шаше, к примеру, идешь — вдоль колы торчат, и на каждом — башка. Там так: как вора пымают, башку ему, как куренку, отвернут и — на кол. Вот и нет воров. Нету-у!
— Дайте мне его... Дайте рыжего черта!-- Из рук Панова Давыдки вырвался Николай Пырякин и, наскочив на Никиту, затрясся.— Ты зачем?.. Тебе что, рыжему черту, дороги не было? А! Весь турнепс помял.
— Да что ты ерепенишься?— брезгливо остановил его Никита.— Чего те жалко? У нас возьмут — да вам. Чай, сроду так при советской власти,— и засмеялся хрипло, надрывисто.
Николай закачался и, не находя слов, ударил кулаком Никиту в лицо. Никита взвыл, поднялся на носки и, как медведь, накрыл лежащее тело Николая. Все вскочили и кинулись в драку.
