В присутствии отца и матери ей было неловко проявлять интерес к Эрику, он уже вернулся из госпиталя и при последней встрече дал понять, что Мирдзе надо было бы перейти в его дом хозяйкой. Даже комнату начал ремонтировать. Пусть ремонтирует, все это хорошо. Но когда она заговорила о вступлении в комсомол, он пробормотал что-то невнятное. Зато его мать насторожилась и проявила словоохотливость. Начала возмущаться, что комсомольцы в бога не веруют. Вот и Мирдза, уже взрослая девушка, а еще не конфирмовалась, какой же пастор станет ее венчать. Да ведь церкви-то больше нет,— возразила Мирдза шуткой,— так что всем теперь придется обойтись без пасторского венчания.— Бог ты мой! — рассердилась старушка.— Что это будет за девушка, которая без венчания пойдет к парню! Ей нельзя было втолковать, что можно сочетаться браком и в загсе. Это не законный брак,— говорила она,— мало ли что там какой-то безбожник запишет, дети будут все равно что в позоре прижитые. Мирдза тогда сдержала себя — нельзя ведь старого человека высмеивать или сердиться на него, но на Эрика, когда мать вышла, она рассердилась. Вот тихоня! Не держит ни ту, ни другую сторону. Мог хотя бы сказать: дескать, мать у меня человек старого закала, мы ей на словах перечить не станем, но поступим так, как сами решим. Но об этом ни слова! Начал только жаловаться, что портного не найти и приходится носить солдатскую одежду. Но Мирдзе нравится именно эта скромная красноармейская форма — сразу видно, что Эрик был на фронте.
Мирдза так задумалась, что не заметила наступившей за столом тишины. Опомнилась, когда мать и отец положили ложки, а она еще не съела и половины тарелки своего молочного супа. Мать добродушно посмотрела на нее и сказала словами народной песни:
— Девушка приметна та, что под осень уведут. Не поет и не смеется, видно, думой занята.
Мирдза бросила ложку, вскочила из-за стола и, обиженно воскликнув:
— Зря надеешься, не уведут, неправда!—убежала к себе.
— Словно больная! — рассердилась мать.— Уж и пошутить нельзя.
— Ничего, ничего,— улыбнулся Озол.— Пройдет. Ты помнишь, как мы тоже когда-то болели? Эх, молодость!
Укладываясь спать, он положил на стул у кровати автомат. Ольга вздохнула:
— Господи, и что же это за жизнь? Как на войне. Кто знает, как Карлен спит?
— Что там особенного — постелит шинель под бок, положит шинель под голову, укроется шинелью, прижмет вот такую невесту к сердцу,— шутил Озол, прижимая к груди автомат.
— Скажи, Юрис, откровенно,— боязливо взглянула Ольга на мужа,— как там, на войне, многие погибают?
— Война без жертв не бывает,— уклончиво ответил Озол,— но кто же идет в бой с мыслью о гибели. Идут в бой, чтобы жить.
— Ну да Ты так говоришь...— протянула Ольга,— чтобы меня успокоить.
__ Оля,— начал Озол серьезно,— мы нашими опасениями никому помочь не можем. Погибнуть может каждый, это мы гам рассудком понимали, но никто не хотел этому верить, пока не падал. Но и тогда не верил, если еще был в состоянии мыслить.
— Не знаю, почему Карлен не пишет? — продолжала Ольга свою мысль.—Или почта не приходит, или... что-нибудь другое...— она не назвала это другое своим именем — сердце противилось даже в мыслях допустить, что сын погиб или изувечен.
