— Сынок, да проснись же наконец! Хорошо бы ты успел до завтрака. Мы с матерью съездим на базар. Ну, вставай, сынок...
Голос у отца ласковый, вкрадчивый, но Сатаю сейчас не легче от этого: такие слова, как вставай, готовь уроки, все равно ему режут слух, каким бы тоном их ни произносили.
В конце концов Сатаю пришлось вылезти из уютной постели. И сразу же он окунулся в холодину, словно в прорубь, потому что печь топили вечером, и за ночь тепло вытянуло на улицу. Он схватил рубаху и штаны — они показались ему жестяными, во всяком случае такими же холодными и жесткими.
Брр... Чтобы они разлетелись в щепки, чтобы они сгорели, ваши сани! — проворчал Сатай.
На столе тикали часы. Он вытянул шею, пытаясь узнать время, но разве увидишь стрелки в такой тьме. На помощь ему пришли петухи, почти одновременно заголосили с разных сторон: Рассвело-о, рассвело-о! И он зевнул с таким удовольствием, что едва не свернул себе челюсть.
— Ты бы, сынок, зажег лучше лампу. Иначе не оденешься до обеда,—- сказал отец.
Тебе хорошо лежать в постели,— мысленно возразил Сатай и как бы в знак протеста продолжал одеваться в темноте.
А отец нет-нет да и подавал голос из своей теплой постели, наставляя, что нужно делать: вначале ему, Сатаю, надлежит напоить гнедка, потом он возьмет в сарае сбрую, но пусть не вздумает волочь ее по снегу, иначе сбруя отсыреет, хотя ее только вчера смазали жиром. Да, вот еще: Сатай поедет верхом, а значит, должен положить под себя потник, в противном случае он натрет себе мягкое место.
Все бы тебе учить... Мой зад, а не твой. Захочу — и натру,— огрызнулся Сатай, но, конечно, про себя. Произнеси он это вслух — известно, чем бы дело кончилось. Отец бы встал с постели, подняв от удивления брови, взял бы камчу, сплетенную в палец толщиной, и тут бы уж ничье заступничество не спасло Сатая от порки. Что и говорить, строгий отец у него, никогда не даст спуску.
— А дугу не бери. Там есть наша дуга,— продолжал отец.
Сатай снял с печи валенки, пахнущие нагревшимся войлоком, и с наслаждением засунул ноги в тепло. Вода в чайнике оказалась тоже еще теплой. Он плеснул на пальцы и потер под глазами, будто умылся. Потом Сатай набрал в рот воды, но полоскать не стал — решил, что вода с привкусом ржавчины, и выплюнул ее в ведро.
Отломив кусок лепешки, Сатай сунул ее в карман и пошел было к двери, как тут же — в который раз! — раздался голос отца.
— Эй, прихвати черный тулуп. Не то замерзнешь,— сказал отец.
Сатай молча сдернул с вешалки тяжеленный тулуп и наконец-то вышел во двор.
