Бабы молчали, некоторые из них даже попятились, а кто-то проговорил:
— Рябой, рябой, а баб любит.
— Они, эдакие-то исковерканные, слаще любят,— подхватила Татьяна, жена Гурка, и залилась злым смехом.
— Это действительно так, баб я люблю! Мне моя баба письмо прислала. Слышь, повешусь с тоски: долго не едешь. А я вот тут с вами вожусь.
— А на чем повесится?— спросила Татьяна.— На шее аль на суку?
— От тебя, от такого, на шее у другого повесишься...
— Пра!
— Ты коров отдай,— перебила всех Татьяна, подтыкая концы косынки.— А он — о бабе своей!
— Коров? А сколько коров-то взяли? Восемь... А вас, поди, человек триста прикатило.
— Ты все стадо заберешь.
— Куда мне его?
— Ну, тогда мы и спокойны,— почти шепотом проговорила жена Гурка, осматривая мужиков, стоящих у изб, в переулках.
— А еще чего?— спросил Бритов.
— Выпусти арестованных,— вперед выступила Пелагея Кулькова и завизжала, подпрыгивая: — Бабоньки, не верьте. Ульстит.
— А-а, вон ты чего захотела! Власть заменить...
— Выпусти. Не то разнесем,— угрожающе проговорила Пелагея, вздрагивая густыми черными ресницами.— Выпусти,— и потянулась к Бритову, намереваясь стащить его с крыльца.
— Как! Как ты сказала?.. Разнесем? Ах ты лахудра! — Бритов сунул вперед руку, и Пелагея не успела моргнуть, как он, ловко схватив ее за волосы на затылке, толкнул к себе за спину.
Толпа дрогнула, затопталась, как топчется конь перед неожиданной пропастью, потом шарахнулась, вскинув сотни шершавых ладоней, и, сминая друг друга, оглушая площадь неистовым криком, . бабы кинулись врассыпную, туда — к мужикам.
— А-а! Суки. Покатили! — Бритов потряс наганом.
И в этот миг, точно они только того и ждали, мужики, стоявшие у изб, в переулке, стеной двинулись на каменный двухэтажный дом.
