До утра тянуть будет,— шепнула Елька, тихо смеясь.— Как выпьет, так и за ветку.
— Еленька.— Кирилл длинными руками обнял ее всю.
— Я не могу.— Елька повернулась, посмотрела кругом, потом потянулась и, извиваясь, повисла на нем — худенькая, ледащая, как подросток-девчонка,— затем оттолкнулась и быстро в темноте побежала по лестнице вверх на сеновал, сорвалась и упала на подставленные руки Кирилла.
— Какая ты легонькая.—И, переливая говор волнующим смехом, Кирилл унес ее туда, откуда ударило крепким запахом сена, теплотой ночи.
— Как же вот так?— спросил он ее чуть спустя, когда она, притихшая, лежала у него под боком, положив голову на его плечо.
— Надоела пресная жизнь, Кирюша. Вы ведь, мужики, смотрите на нас, как вон на седелку: надо ехать — запряг, приехал — бросил.
— Ну, что ты? Я же не такой.
— О тебе я молчу. Знаешь, второй раз за всю жизнь добро почуяла: там, в Крапивном долу — помнишь?— и вот теперь. Да тебе ведь это не понять. Сокол ты!
Бабы меня любят, ребятишки, а персона повыше—нос гнет,— соображал Кирилл, не слыша последних слов Ельки, плотно и ласково прижимая ее к себе.
Николай Пырякин и дедушка Катай нашли Кирилла на сеновале. Елька, шустро пробираясь по крыше сарая, едва успела скрыться.
А в избе буйствовал Никита Гурьянов. Он совсем опьянел и, ударяя кургузой ладонью по новому, покрашенному фуксином оконному наличнику, глухо бубнил:
— Ни у кого на селе таких налишников нету!
— У тебя правый уклон,— вступил с ним в спор Николай Пырякин, то и дело отбрасывая со лба редкие, мочального цвета, мокрые от пота волосы.— Мы — работники социализма. В чем дело?
Никита ничего не слышал, не видел, не понимал. На губах у него набилась иссиня-бурая пена, он глядел в один угол, стучал ладонью по наличнику и долбил одно и то же: Ни у кого на селе таких налишников нету!— и был похож на человека, который неожиданно получил рану и в безумстве весь сосредоточился на ней.
— Кирилл Сенафонтыч, со мной, на моем Красавчике!
