Никита бежал улицей, весь взвинченный, накаленный, то и дело поворачивался к избе Филата Гусева и, грозя кулаком, кричал:
— Убирайся с родной земли. Я те уберусь.— Подбежав к своей избе, он достал из-за пазухи маленький мешочек с землей, тихо произнес: — Она, родная-то земля, мне три года сердце жгла,— стал на колени, разгреб перепрелый навоз около завалинки, высыпал землю из мешочка, затем припал к ней, поцеловал: — Ну, вот ты и на месте... С этого жить начнем сызнова,— и встал, намереваясь отправиться во двор, но не успел.
Из бывшей избы Маркела Быкова вышли колхозницы. Они, может быть, и прошли бы мимо, не заметя Никиты, но Елька, бывшая жена Ильи Гурьянова, вдруг закричала:
— Ой! Батюшки! Из могилки, что ль, явился?
Никита выпрямился, приподнял кепку и, вертясь на ноге, произнес:
— Здрасте. Здрасте. Передовые.
Анчурка Кудеярова оттолкнула от себя Ельку, сказала:
— Да что ты перепугалась как? Из могилки-то еще никто не являлся,— и, шагнув к Никите, протянула: — А-ма-а-а. Он, Никита, бабыньки!
Никита, не зная что делать, держал над головой кепку и глупо улыбался.
— Ишь ты! Пуговицы-то золотые.
— Да-а,— ответил Ельке Никита, потирая пуговицы рукавом.— У нас там все такие... в стране Муравии... по колено в золоте. Колесы на телегах и то из золота...
— Колеса из золота, а пиджачок-то на тебе с чужих плеч вроде,— сказала Анчурка.
— А на рост... У нас там все шьют на рост. Ему под пятьдесят, а то и больше, а он растет... Растет.., нарастет.
— Только ты-то что-то не вырос. Как был коровий шовях, так и остался.— И Елька даже взвизгнула.
— Елька! — закричал Никита, забыв о том, что он никакой власти уже не имеет над Елькой.— Елька! Ты мотри у меня... Так вздую...
— Вздувал один такой... Ой, бабыньки!.. Обмылышек какой явился.— И Анчурка загоготала.
Смех Анчурки подхватили колхозницы и, проходя мимо Никиты, бросали ему каждая свое:
— Порося ободранный.
— Мешок мякинный.
— Шелудивый...
И, когда они скрылись, Никита долго смотрел на село, затем произнес:
— Топчут... Бабы ведь топчут... И зачивреешь, как Серко. Отпихнут — и зачивреешь.— Он еще чуточку постоял, покачиваясь, и вдруг завыл: — Эх, люди-и!
