Обращается с Кириллом как со сверстником, но слушается его, подражает ему буквально во всем, даже в том, как он пьет чай, держа ладонью стакан. Но у Кирилла ладонь грубая, толстокожая, ему, пожалуй, ничего не стоит подержать и кусок раскаленного железа, а у Аннушки ручонка нежная, мягкая. И все равно — обжигается, плачет, никому не говоря о том, что ей горячо, а стакан держит так же, как Кирилл.
— Нет, нет, я счастливая. Я самая счастливая женщина на земле. И я имею право на такое счастье. Имею,— подчеркнула Стеша это слово и снова посмотрела на картину, отыскивая Еву.— О-о-о,— протянула она и смолкла, удивленная чем-то совсем родным в фигуре Евы.
Да, груди. И Стеша посмотрела на свои груди. Да, есть что-то общее. Бедра? Талия? И даже вот этот красивый овал боков и все тело — сильное, дышащее материнством. Только у Евы тело старое. И Стеша обрадовалась: она еще не сознавала, что приревновала Кирилла к Еве, и теперь, рассматривая, сравнивая ее с собой, проговорила:
— Да, она красивая, Кирилл. Но на земле есть красивее ее,— и улыбнулась в зеркало так, будто там стоял Кирилл. Затем бережно положила книгу на старое место, отошла от стола и приступила — все в той же тихой задумчивости — к утренней процедуре.
Мягкая, влажная губка ползла по эластичному, покрытому мелким, еле заметным пушком телу. От прикосновения губки оно вздрагивало, и Стеша резкими движениями натирала его, не остерегаясь, думая совсем о другом. Только когда коснулась живота, руки ее задвигались медленнее, осторожней, точно она протирала вазу из тончайшего, звонкого хрусталя.
В это время в комнату и влетела Аннушка.
Батюшки, как она все-таки похожа на Яшку,— мелькнуло у Стеши, когда она в просвет двери вдруг впервые так ярко подметила разрезанный надвое подбородок Аннушки, ее глаза — с крупными зрачками, всю ее чуть угловатую фигуру.— Неужели Кирилл этого не видит? Должно быть, видит, но скрывает,— подумала она и поругала себя за такие мысли.
— А где Кирилка? — звонко прокричала, переступая порог, Аннушка.— Опять, опять ушел? Мне это не нравитца,— растянула она и смолкла, видя раздетую мать, и чуть погодя спросила: — Мама, ты уже много покушала?
— Нет, жавороночка моя. Я без тебя не кушаю.
— А животик у тебя — ух какой! — И Аннушка маленьким пальчиком дотронулась до живота матери.
Стеша, накинув на себя халат, рванула к себе Аннушку и, прижимая ее к своему животу, сказала:
— Вот мое потомство.
— Мам! Что — потомство? — спросила Аннушка, ощущая своей щекой, как в животе матери кто-то торкается.
