Будто и не было ночи, будто он вовсе не спал, едва коснулся подушки щекой, как в изголовье глухо прогремел голос отца:
— Эй, Сатай!. Проснись, сынок! Вставай, съезди за санями в Тастюбе.
Сатай приоткрыл один глаз. Чуть-чуть приоткрыл, взглянул, точно в щель. В комнате еще стояла темнота, лишь в окно сочился тусклый серый свет. Словом, были те предутренние часы, когда спится особенно сладко. И разморенное тело не пускало Сатая — ему бы еще понежиться в постели. Сатай не противился. Он лежал в приятном полузабытьи, под звуки неясной мелодии. То ли это был ветер, то ли пело что-то в его душе.
Но отец был не из тех, кто отступает от своего. Уж такой у него настырный характер: привяжется и потом не отстанет ни за что. Вот и сейчас он назойливо твердит одно: Сатай да Сатай! Конечно, нехорошо судить отца, но он, Сатай, не любил лицемерить. Даже перед самим собой.
— Сатай! Уже рассвело, ну, вставай, лежебока! Съезди пораньше да привези сани,— заладил отец.
Сатаю хочется возразить:
Ну и пусть рассвело. Что из этого, если я хочу спать. Все-таки сегодня выходной и не нужно собираться в школу.
Но губы и язык не подчиняются ему.
За стеной, в хлеву, зашумели, забили петушиные крылья, и петух тоже заорал, надрываясь: Сатай! Вставай!
Ну разве они оставят его в покое? Теперь никуда не денешься, придется вставать. Точно сговорились все.
Сатай невероятными усилиями поднял веки, но они сомкнулись опять, до того казались тяжелыми. Тогда он зашевелился, давая понять, что все-таки одолел сон и встает. Но так ему казалось. На самом деле он снова уснул сладко-сладко...
